Приветствую Вас Гость | RSS

Юрислингвистика: судебная лингвистическая экспертиза, лингвоконфликтология, юридико-лингвистическая герменевтика

Воскресенье, 20.08.2017, 14:37

Право – это текст закона, помноженный на его интерпретацию, т.е. «начитанный» текст закона. Уголовно-процессуальное право – это значимость[1] текста уголовно-процессуального закона, открытая (актуализированная) судом в результате интерпретационной, перзуазивной[2], игровой деятельности сторон с применением рациональной аргументации, юридической техники, риторики, психологии, как средств речевого убеждения. Текст закона не имеет никакого иного смысла, кроме того, который мы (народ) понимаем, т.е. вкладываем в него. Если законодательство – это партитура, изложенная на бумаге («чернильные пятна», по выражению Петржицкого), то право – это исполнение, музыка, сама гармония смысла и чувства.

Смысл закона, данный в его интерпретации должен быть понят любым здравомыслящим человек, принят им как правильный, справедливый.

Текст=право – это система фигуративная, поэтому валидность текста закона, его «правовость» подтверждается риторической аргументацией.  Риторика инсталлирует право в тексте закона (в контексте данного уголовного дела). Риторическая аргументация выявляет значимость текста закона для аудитории, делает его «правом-тут». Риторика права – это текст закона в процессе его проговаривания, интерпретации в определенном контексте. Она есть неотъемлемое свойство порядка судебного дискурса.

Право становится силой, способной эффективно регулировать общественные процессы, когда относительно значимости законов (писанных, но и неписанных) в обществе имеется согласие в смысле главных вещей, определяющих существование общества и индивида в нем: свобода, истина, справедливость. Согласие по этим вопросам достигается в общественных местах, где функционирует публичная (в том числе судебная) речь.

Право – это всегда право-тут, т.е. подручное языковое средство удовлетворения моей потребности в данной речевой ситуации, каковой является юридическое дело. Это допустимое средство, не только с точки зрения формально-юридической, но и речевой. Последняя определяет весь спектр признаков справедливости, истинности и т.п.

Поскольку риторика  конструирует и деконструирует смысл текста закона, исходя из общих мест[3], постольку юридическую технику следует рассматривать прежде всего именно как набор канонов интерпретации юридических текстов. Юридическая техника – это юридическая топика, т.е. набор общих мест, закрепленных в речевых конструкциях с устойчивыми коннотативными значениями (презумпции, аксиомы и пр.), которые используются в судебной аргументации. При интерпретации текста закона юридическая техника актуализирует в нем те значения, которые отвечают ожиданиям (психическим, идеологическим) слушателей, что приводит к признанию результатов толкования истинными в данном контексте уголовного дела. Можно сделать такое сравнение: юридическая техника – это смычок в руках интерпретатора, с помощью которого он извлекает из скрипки (текст закона) смысл, т.е. право, как момент понимания, толкования закона, игры с текстом.

Позитивистская юридическая наука судит о тексте закона как о закрытом объекте, находящемся на определенной дистанции по отношению к субъекту, который инспектирует его извне. Именно этот момент – нахождение в стороне – и подвергается мной сомнению. Это делается не интересах "субъективности”, более или менее волюнтаристской, но по причине констатации бесконечности языковых проявлений. Ни одно языковое явление не препятствует другому. Не существует мета-языка, так как предмет письма и/или чтения не имеет дела с объектами (произведениями, высказываниями); он сам охватывается топологией.

Не отрицая полезность нормативного правоведения, я тем не менее оспариваю юридический миф, по которому правовой акт якобы всегда должен быть привязан, придан лицу автора (законодателю, богу и пр.), который является его "отцом”. Образу родства или органического развития мы предпочитаем образ сплетения, риозы, интертекста, надопределенности, множественности. Такая же поправка касается и субъектов толкования (которые ранжируют интерпретационные комментарии по степени их значимости). Интерпретационная деятельность вдохновляется желанием обнаружить подлинный смысл закона, "открытость” которого якобы определяется по-разному на различных уровнях – официальное, официозное, обыденное. Напротив, критический правовой анализ отвергает идею последнего означающего: правотворчество не останавливается, не закрывается. Комментирование не имеет ни начала, ни конца. Поэтому речь скорее должна идти не столько об адекватном уяснении или об авторитетности разъяснения юридического текста, сколько о вхождении в функционирование означаемых, об их перечислении, но без их подчинения друг другу, так как текстовый анализ имеет плюраллистический характер.

Не право-славие, т.е. не только и не столько апологетика действующего закона, но и не огульная критика закона, но приспосабливание закона, превращение его в средство разрешения спора путем нахождения такого смысла текста закона, который является приемлемым для участников интерпретационного процесса в данном контексте судебного дела.

Предлагаемый мной "текстовый подход” к пониманию природы права является попыткой представить критическое правовое "учение”, такое "учение”, которое подвергает сомнению свои собственные слова. Это учение должны нести пафос стилеобразования, без которого невозможно поновление юридической мысли. Это не "общая теория права”, т.к. нет  ни модели Право=Текст, ни правового мета-языка – универсальной матрицы. Поэтому не может быть "общей теории права”, которая могла бы владеть монопольным правом на этот язык. Право=Текст находится в постоянном интердвижении различных юридических кодов и субкодов. И пожалуй, главное, что сообщает специфику представленному взгляду на Право – это идея о становлении. Нам необходим переход от традиционного понимания права и государства, основанного на архетипическом отношении между Отцом и Сыном, к чему-то новому, связанного с общественной солидарностью, партнерством, открытостью к диалогу и инновациям, развитию. Есть люди которые пришли к такому же выводу так сказать практическим путем: «наше законодательство (как, впрочем, и законодательство любой другой страны) оставляет множество «белых пятен», простора для толкований, которые, собственно, и являются предметом деятельности суда (в основном Верховного). Беспредел, или, вежливо говоря, «избирательное применение закона», примененные в деле ЮКОСа, заключается в том, что для ЮКОСа применяется отдельное, специальное толкование закона. Такое, которое не применяется (и не может быть применено) к другим субъектам аналогичных правоотношений[4].

Презюмируется, что толкование нормы закона судьи, которая содержится в его решении, является правильной. Но откуда такая уверенность?

Если народ источник права, как с определенной долей лицемерия говорят конституции почти всех государств, то вероятно надо считать, что народ и является тем интерпретатором, который только один и вправе указывать тот подлинный смысл, который он вложил в закон. На самом деле, «законодатель» – фигуральное выражение. Юридической техникой владеют юристы, и именно они «творят» право. Однако народ, если мы живем в демократическом обществе, не может быть вообще выведен из игры по производству права. Общественное мнение – вот сила гравитации, которая действует в публично-правовом пространстве. Все равно корни смысла коренятся в общественном сознании. Игнорировать общественное мнение власть придержащие, толкующие право, могут все же только в определенных пределах. Суд не может выносить обвинительные приговоры, власть карать, если подорван авторитет. Если правопонимание низов и верхов существует в изолированных плоскостях – это признак надвигающего краха.

Поэтому интерпретаторам правовой нормы всегда надо иметь в виду виртуальную аудиторию – народ, которую они должны убедить в правильности своей интерпретации. СМИ, Интернет делают доступными для общественного контроля акты официального толкования. Если общественное мнение воспринимает негативно результаты интерпретационной деятельности юристов, значит правовая система, система правосудия лишают самого главного свойства – доверия со стороны граждан. Это путь к деградации институтов государственно-правовых. Репутационные издержки для власти будут очень велики, если официальное толкование входит в прямое противоречие с общественным толкованием. Вспомним процесс Веры Засулич в царское время или процессы правозащитников в советское время (предметом которых были, кстати, вопросы толкования Конституции СССР 1936 года). К сожалению, у нас сейчас происходит что-то подобное: идет процесса М. Ходорковского и П. Лебедева, который подрывает основы института правосудия и роняет авторитет власти.

Миной, на которой «подорвалась» судебная власть, а вместе с тем власть вообще, стало толкование недавно введенной в действие нормы, предусмотренной частью 11 статьи 108 УПК. Скандальный отказ Хамовнического суда, а затем Московского городского суда освободить из-под стражи М. Ходорковского и П. Лебедева подрывает веру в правосудие, формирует мнение о беспределе официального толкователя права. Я не питаю никаких симпатий к этим людям, но в данном случае они правы: в отношении них  правосудие применяется избирательное применение закона.

Согласно части 11 ст. 108 УПК (в ред. ФЗ № 60-ФЗ от 7 апреля 2010 г.)[5] заключение под стражу в качестве меры пресечения не может быть применено в отношении подозреваемого или обвиняемого в совершении преступлений, предусмотренных статьями 159, 160, 165, если эти преступления совершены в сфере предпринимательской деятельности, а также статьями 171-174, 174.1, 176-178, 180-183, 185-185.4, 190-199.2 Уголовного кодекса Российской Федерации, при отсутствии обстоятельств, указанных в пунктах 1-4 части первой настоящей статьи.

Из пунктов 1-4 части первой ст. 108 УПК вытекает, что применительно к делам указанной категории обстоятельства, предусмотренные пунктами 1-2 не актуальны. Очевидно, что в качестве первоначальной меры пресечения заключение под стражу по отношению к лицам,  подозреваемым или обвиняемым в совершении преступлений, перечисленных в ч. 11 ст. 108 УПК, может быть применена только тогда, когда будет доказано, что он скрывался от следствия и суда, что отражается в ходатайстве следователя. Однако если такое лицо обвиняется помимо перечисленных преступлений или в каком-то еще другом преступлении, то данное требование отпадает.

По мнению многих юристов, к числу которых отношусь и я, в соответствии с ч.ч. 1 и 1.1 ст. 108 УПК РФ в редакции ФЗ-60 от 07.04.2010 г., заключение под стражу в качестве меры пресечения не может быть применено в отношении обвиняемого в совершении преступлений, предусмотренных ст.ст. 160 (если эти преступления совершены в сфере предпринимательской деятельности), 174, 174.1 УК РФ, то есть во всех преступлениях, инкриминированных Ходорковскому М.Б. и Лебедеву П.Л., при отсутствии таких обстоятельств как: обвиняемый не имеет постоянного места жительства на территории РФ; его личность не установлена; им нарушена ранее избранная мера пресечения; он скрылся от органов предварительного расследования или суда. В целом ст. 108 УПК РФ в редакции ФЗ-60, которая является специальной по отношению к общим нормам, предусмотренным ст.ст. 97, 99 УПК РФ и имеет в этом качестве безусловный приоритет при разрешении вопроса о применении меры пресечения в виде заключения под стражу.

[1] Значимость – элемент знака, его функциональное отличие по отношению к другому знаку; имеет относительный характер. Значимость знака определяется только системой, в которую он включен, ибо надсистемных знаков не бывает.

[2] Перзуазивная (от лат. persuadere – переговаривать) речедеятельность означает обмен доводами и оказание лингво-психического воздействия с целью склонить суд к определенному мнению.

[3] Это когнитивные матрицы, особые формы или структуры, предназначенные для получения нового знания.

[4] Улицкая Л., Ходорковский М. Без протокола. Диалоги // Новая газета. – 2009. – 11 сентября. – № 10. – С. 9.

[5] РГ. 2010. 9 апреля.