Приветствую Вас Гость | RSS

Юрислингвистика: судебная лингвистическая экспертиза, лингвоконфликтология, юридико-лингвистическая герменевтика

Среда, 23.08.2017, 01:32
             Очерченная тенденция дает дополнительные и существенные обоснования для лингвистического взгляда на правовую коммуникацию и основания для того, чтобы полагать , что в сравнении языка и права и в том и другом могут быть выявлены существенные для них свойства. В правовой системе коммуникативный аспект возникает уже при самом позитивистском определении права как особой формы взаимодействия государства и общества, что позволяет рассматривать это взаимодействие как своеобразный диалог власти и народа, а само право (систему социальных норм) как некий конвенциальный код для осуществления такого диалога. По генетическому содержанию правовые нормы представляют юридизированные социальные отношения разного типа – этические, политические, экономические, воплощается же это содержание в естественно-языковых формах, поскольку они необходимо обращены в конечной цепи детерминации к рядовому члену общества – носителю естественного, неспециализированного языка. Говоря о форме, мы имеем в виду не столько форму как материальное воплощение, сколько оязыковление в широком смысле и прежде всего соответствующее структурирование, подведение под языковые внутренние пропозиции, то есть говорим о внутренней форме языка и о структурном соответствии (изоморфизме) правовой и стихийно-языковой коммуникации. Одновременно правовой язык не может не быть кодом, отрицающим» прямое соответствие со стихийным языком, хотя бы по той причине, что он формируется, функционирует и развивается в другой системе значимостей, владение которой предполагает не просто расширенный или углубленный понятийно-терминологический аппарат, а в сущности, другие коммуникативные презумпции и другой тип коммуникативного (языкового) сознания. Тысячелетняя правовая культура выработала не только поверхностный слой спецификации по отношению к естественному языку, но и ее глубинные структуры. И это главная антиномия юридической лингвистики, которую ей предстоит разрешать, но вряд ли удастся разрешить до конца, особенно в практическом плане. Наивно полагать, что она решается лишь элементарными требованиями юридической техники к простоте, ясности, четкости, понятности юридического языка, которыми заполнены многие научные работы, учебники по теории государства и права и практические пособия по законодательной технике и толкованию текстов закона. На каком-то этапе реализации этих требований, если на них настаивать бесконечно, она может привести к непредсказуемому результату – нивелированию позитивистской стороны права и сведения его к праву естественному, что вряд ли соответствует современным, сверхсложным по сути, взаимоотношениям государства и общества, обслуживание которых предполагает столь же сложный институт права и юридическую технику как его важнейший атрибут (или – в некоторых концепциях, о которых скажем ниже, - способ существования права). Несводимость правовых презумпций, лежащих в основе юридического языка, к презумпциям естественного языка столь же аксиоматический тезис, как и необходимость доведения юридических требований до сознания рядовых граждан, вопреки теоретическому тезису о его недостижимости. Думается, что эта антиномия не может быть описана иначе, чем через принцип дополнительности, как раз и предполагающий создание моделей на основе несовместимых или даже взаимоисключающих отправных точек. Мы полагаем, что главной стратегией достижения относительной гармонии обыденного и правового сознания (а вслед за ней и гармонии естественного и юридического языков) в практическом плане должно стать сближение знаний: юристы должны представлять закономерности функционирования естественного языка, особенно обыденной интерпретации, определяющей понимание любых, в том числе и юридических текстов, а лингвисты должны иметь представление об особенностях юридического функционирования языка. Линия на «понятность» важна и необходима, но вторична. Мы уже неоднократно высказывали мнение о том, что «упрощение» текста закона часто создает лишь иллюзию его понятности любым членом общества, особенно это касается текстов, содержащих слова, которые на первый взгляд кажутся общеизвестными. Во всяком случае, сторонники бесконечного упрощения юридического языка для внедрения сути закона в сознание рядовых носителей языка должны иметь в виду достаточно простые положения относительно профессиональной принадлежности языка закона. Ср., например: «В сущности, в каждой формулировке закона кроется своеобразный юридический смысл, усвоение которого достигается при помощи основательных профессиональных юридических знаний» [Алексеев, 1999, с. 107]; «Настоящий профессиональный язык – это язык специалистов и для специалистов <…>. Особенность юридического языка специалистов лежит в применение выражений, которые по форме согласуются с обыденным языком, однако по своему значению могут отклоняться от повседневного языка» [Настольная книга, 1991, с. 43]. Формирование представлений о специфике юридического языка, отличающей его от языка обыденного, – одно из важных направлений правовой лингводидактики в этой сфере. Мы уже высказывали мнение о том, что «упрощение» текста закона часто создает лишь иллюзию его понятности любым членом общества Главный фактор «несовместимости» естественного и юридического языка на глубинном, модально-интенциональном, уровне, на наш взгляд, имеет две тесно связанных признака, определяемых сущностью правовой коммуникации. Право исходит из необходимости принуждения отдельных членов общества подчиняться общесоциальным нормам, и этой функции подчинены всего его компоненты, включая языковые. Отсюда вытекает, что ведущая интенциальность юридических текстов – волеизъявление законодателя, а ведущая модальность - императивная (командная)[1]. Рассмотрим далее этот положение покомпонентно. а) О субъекте волеизъявлении. Данный вопрос, весьма важный для коммуникативного представления права, сложен и диалектичен. В содержательном плане этот вопрос неотделим от философии права , в частности, он, как можно предположить, по-разному решается в рамках концепций позитивистского и естественного права. В первой концепции законодатель предстает как субъект отчасти технический, оформляющий волеизъявление народа (возможно, через опосредование воли государства), во второй, где право трактуется как императив, стоящий над государством, роль воли законодателя как субъекта права актуализируется в большей мере. Остановимся на языковых проявлениях этой парадигмы. Реализуя избранную нами установку на проекцию лингвистических понятий в сферу правовой коммуникации, отметим в связи с этим два таких момента. 1) В правовом узусе сложились два устойчивых выражения с термином волеизъявление: волеизъявление народа (населения, избирателей) и волеизъявление законодателя, которые, нужно полагать и связаны с естественной и позитивной концепциями права[2]. Для аналогии: в лингвистике выработалось, устоялось и терминологизировалось важное для теории языка выражение «рядовой носитель языка», иногда встречается также выражение «рядовой пользователь языком». По отношению к праву, закону такие выражения, по видимому, не выработаны, или они «не на слуху» и нам не известны. Кем же является согласно юридической фразеологии рядовой законопослушный гражданин по отношению: носителем закона, пользователем законом, объектом законодательной деятельности или, может быть, ее субъектом-«заказчиком» (вспомним в связи с последним выражения волеизъявление народа, гражданина, избирателя)? Вряд ли этот вопрос есть только вопрос об устойчивых словосочетаниях и их терминологизации. Скорее, проблема заключается в состоянии юридической фразеологии, в которой следует видеть то, что в юридическом дискурсе отражается реальное правовое сознание, правовая практика и теория права. Если признать языковой контент-анализ приемом, объективно отражающим бытие правового сознания, практики и теории в их единстве, то реально существующим в правовом дискурсе является лишь устойчивое выражение законопослушный гражданин – вот оно, нужно полагать, и отражает представление (ментальность) нашего общества относительно правовой (законодательной) субъектности его (общества) рядового члена. Ср. обычный для работ по юридической технике тезис: «Внешнее изложение правового акта предполагает, что право воздействует на волю и людей только с помощью языка. Именно язык служит средством передачи информации о содержании правовых предписаний, с его помощью мысль законодателя оформляется и становится пригодной для внешнего использования» [Белоконь, 2002]. Приведем также вполне типичное высказывание, иллюстрирующее объектность рядового гражданина в аспекте правовой коммуникации (в тексте цитируемого оригинала далее обозначаемой аббревиатурой «ПК»): «В настоящее время правовая коммуникация и коммуникативная функция ПК характеризуется жесткой односторонностью направления информации и ассиметричностью передающей и принимающей сторон. В подавляющем большинстве случаев в качестве коммуникатора выступает законодатель или иной государственный орган, который обладает определенными властными полномочиями в отношении гражданина – реципиента. По этому каналу идет односторонняя передача информации «государство – индивид». В этой связи задачей ПК является развитие двусторонней связи, по которой гражданин мог бы проявить активность, подать юридически значимый информационный сигнал о своих предпочтениях» [Баумова, 2005]. Главный момент в приведенной цитате заключается в вопросе, насколько прав автор, говоря об односторонности правовой коммуникации. В теории языковой коммуникации противопоставлены модели, отражающие субъектно-объектные отношения, которые характерны для манипулятивной коммуникации (представление о том, что право воздействует с помощью языка на волю людей в какой-то мере близки этой модели), и модели, отражающие субъектно-субъектные отношения, при которых диалог трактуется как процесс взаимодействия, приводящий к интегративному состоянию участников общения [Сухих, 2004]. б). О модальности текстов закона. Их императивность очевидна. Для них неприемлема модальность сослагательного наклонения в любых ее оттенках (желательности, предположения, сомнения, допущения). Так, скажем, трудно представим текст закона с частицами и модальными словами типа вря-д ли, желательно, и даже не исключено или возможно. Более того, достаточно диктумные обороты типа «как правило» или «обычно» противоречат духу языка закона, они, по выражению А.С. Пиголкина, «дают возможность практически не исполнять закон, произвольно им жонглировать» [Пиголкин, 1998]. Важно отметить, что на уровне внешней формы глаголы в повелительном наклонении не используется в текстах закона. По-видимому, разговорный дискурс таких форм не соответствует официальному предназначению. Императивность текста закона имплицитная, скрытая. Чаще всего она скрывается в семантике контекста с глаголами в форме изъявительного наклонения[3]. Инвариантный модус текстов закона – предписание: Каждый из соавторов сохраняет свое авторское право на созданную им часть коллективного произведения….; Часть коллективного произведения признается имеющей самостоятельное значение…... – смысл высказываний такого рода в том, что гражданам предписывается считать законным право соавтора, который этим правом через данный закон наделяется (в первом высказывании) и признавать наделяемый через закон юридический статус одной из частей коллективного произведения (во втором высказывании). Варианты юридического императива, по-видимому, разнообразны, но, может быть, они сводятся к трем из них (названных С.С. Алексеевым «троицей» - «три скрытых за формальными категориями элемента, которые дают о себе знать в различных секторах отмеченных юристами конкретного правого материала»); ср. далее: «так, при характеристике разновидностей законов стало обнаруживаться, что существуют законы обязывающие <…>, законы запрещающие <…>, законы дозволительного характера» [Алексеев, 1999, с. 145]. Универсальная формула логической структуры правовой нормы вытекает из модальности предписания и может быть выражена в языке пропозицией «если…, то…., а в противном случае». С.С. Алексеев иллюстрирует это примером фразы из Гражданского кодекса: «Договор о залоге должен быть заключен в письменной форме». Логическая пропозиция выглядит следующим образом: «Если заключается договор о залоге [гипотеза!], то он должен быть совершен в письменном виде [диспозиция!], в противном случае договор признается недействительным [санкция!]» [Алексеев, 1999, с. 66]. Данный прием развертки пропозиций у лингвиста ассоциируется с анализом логической структуры в Грамматике «Пор-Рояль» 1610 года французских ученых Арно и Лансло, ср.: высказывание невидимый бог создал видимый мир содержит три пропозиции: бог невидим, мир видим, бог создал мир. Данные параллели - не реплика в сторону, а иллюстрация основного, пафосного тезиса настоящей статьи, заключающегося в утверждении о наличии изоморфизма в глубинных структурах правовой и языковой коммуникации. 2. Второе свойство юридического языка, отличающее его от языка естественного, – однозначность понимания текста закона как желаемое его качество, на основе которого законодатели объявляют свое стремление достичь эффективности взаимодействия двух главных субъектов правовой коммуникации – власти и общества. В естественном языке тенденция к определенности смысла также, разумеется, необходима, но в нем она проявляется лишь как некий вектор, действующий в принципиально допустимом поле вариативности интерпретаций, и главный механизм интерпретативного действия в условиях обычной коммуникации – выбор варианта понимания высказывания, соответствующего коммуникативной ситуации[4]. Юридическая техника выработала немало формальных, логических и функционально-семантических приемов для достижения однозначности и преодоления возможности множественной субъективной интерпретации. В области модуса – это прежде требование максимального объективизма, в частности, устранения из юридических текстов различного рода субъективных проявлений: оценочности, эмоциональности, художественных украшательств, в области диктума – использование слов, за которыми стоят устойчивые, определенные понятия. В этом смысле юридический текст самым тесным образом связан с научным дискурсом: за каждым словом термином стоят дефиниции, прошедшие верификацию в юриспруденции как науке и в законодательной практике. Они не только объективны (с научной точки зрения), но и легитимны (то есть официально признаны); существенным образом тенденцию к сближению объективности и легитимности укрепляет судебная экспертиза конфликтных текстов [Голев, 2002]. В области диктума борьбу с множественностью субъективных интерпретаций олицетворяет жесткая семантизация юридических терминов и суждений на их основе. По́левой организации естественной семантики отдельного слова и лексико-семантических групп слов, диффузности семантических границ между членами таких групп, бесконечной смысловой валентности языкового знака, стремящегося к обозначению широкого спектра смыслов[5] юридическая техника и юридическая герменевтика противопоставляют принцип максимальной конкретизации и максимального ограничения смысла, определенности смысловых границ между словами, тождественности употребления смысла одного термина в разных контекстах и текстах, непротиворечивости суждений. Драматизм юридической техники в ее нынешнем состоянии в этих вопросах заключается в принципиальной непримиримости «позиций» законодателя как автора текста закона и рядового гражданина как его потребителя. Обыденное языковое сознание не может действовать иначе, чем в режиме субъективной интерпретации, мягкой семантизации и приблизительного отождествления. Для него ближе постмодернистское представление о множественности интерпретаций как основном способе бытия истины, чем «аристотелевская формальная логика», к которой склоняется логика юридическая. Ср.: «…Бессмыслицей являются и попытки навязать читателю какое-то «единственно верное» понимание читаемого: каждый вычитывает из текста то, что соответствует его целям, ожиданиям, уровню компетентности и т.д., при этом «наивный» читатель независимо от своей воли и желания оказывается интерпретатором текста, отличаясь от специалиста (литературоведа или лингвиста) тем, что он отталкивается не от соответствующих теоретических построений, а от имплицитных (возможно, весьма смутных) представлений о типологических особенностях текстов разной жанровой принадлежности в дополнение к «житейской мудрости» и знанию того, что, как и почему случается в окружающем его мире, как к этому принято относиться и т.д.» [Залевская, с.16]. Тем самым рядовой читатель неизбежно осуществляет «перевод» профессионального юридического языка на язык обыденный, не отрывный от субъективных наслоений разного рода. Попытка же перекрыть канал «субъективности» в этом плане ведет к отрыву права от общества, превращению права игру в бисер, в кастовую деятельность, юридический язык – в язык «посвященных». При таком перекрытии изменяется коммуникативно-правовая ситуация, ее субъектами становятся не власть и народ, государство и общество, а законодатель и профессиональный законоприменитель. Если продолжать далее эту линию и настаивать на тезисе, что непонимание закона, равно как и его незнание в этой ситуации не избавляет от ответственности, то в этом случае непосредственное понимание и толкование текста закона законопослушным гражданином становится как бы неактуальным, и между ним и законом должен всегда вставать специалист (например, адвокат). Абсурдность этой гипотетической ситуации очевидна: закон в данных условиях теряет опору в ментальной (а следовательно, и в этической) сфере людей и в силу этого не может выполнять профилактическую функцию. Тем не менее в юридической литературе существует определенная недооценка интерпретационной деятельности рядовых пользователей закона. Даже беглое изучение того, как представлена в ней тема «Толкование закона» показывает, что явное предпочтение оказывается официальному (легальному) толкованию, а из неофициальных толкований менее всего привлекает внимание теоретиков юриспруденции именно обыденное толкование, которое по существу оказывается не исследованным. Особенно этот тезис справедлив по отношению к обыденному уяснению [6], и данное понятие, равно как и термин, еще не востребованы юридической наукой. В лучшем случае обыденное толкование и уяснение иногда заслуживают у них снисходительного признания. Ср.: « Хотя в таком (обыденном. – Н.Г.) толковании нередко имеются заблуждения, опрометчивые, поверхностные суждения, надо видеть и то, что обыденное толкование порой не лишено здравого смысла, житейской мудрости, и оно существенно в случаях, когда представители населения, общественности («улицы») принимают то или иное участие в решении юридических дел (например, в качестве присяжных заседателей)» [Алексеев, 1999, с. 141]. Однако если мы признаем главными субъектами правовой коммуникации власть и народ, то обыденное толкование и уяснение не эпизодические акты, квалифицируемые наречием «порой», а непрерывной поток правового сознания народа. Он есть основной «субстрат» функционального существования права и основной механизм осуществления правовой коммуникации. Стихийное (наивное) правовое сознание такое, какое оно есть, и другого законодатели не могут иметь, поэтому если их интересует то, как их слово отзовется, как закон будет реально работать, отношение к обыденному уяснению и толкованию должно быть пересмотрено. По этой причине оно подлежит не снисходительному одобрению «в отдельных случаях», а серьезнейшему системному изучению. Мы полагаем, что это одна из главных задач юрислингвистики. Ее решение прямо связано с прикладным выходом юрислингвистики в правовую дидактику – повышению уровня правовой культуры населения. (ср. примеч. ). Уяснение и толкование с позиций структуры правовой коммуникации исключительно важные ее компоненты (фациенты). В том числе и по такому ключевому вопросу, как вопросу о содержании объекта и субъекта данных ментальных действий и о его (содержания) юридическом статусе.
 
______________________________________________________________________________________________
[1] По-видимому, по этому признаку естественное и позитивное право сходятся, поскольку императив предполагается тем и другим, различие заключается лишь в том, откуда, он (императив) исходит: из некоторых общечеловеческих требований к конкретному человеку: «Традиционно важнейшей чертой естественного права считается его универсальная нормативность, имеющая безлично-авторитарный характер. Естественно-правовые нормы адресованы ко всем без исключения правоспособным субъектам и призывают следовать содержащимся в них предписаниям, из-за того что те отвечают критериям высшей, абсолютной справедливости» [Бачинин, 1999].
[2] В исследовании вопроса о взаимоотношенияи двух сторон (и аспектов) права – естественной и позитивной может оказаться полезной аналогия с теорией естественно-языковых норм (ортологией); в теоретической ортологии остро стоит вопрос о том, являются ли кодифицированные нормы продуктом деятельности кодификатора, или кодификатор оформляет (канонизирует, фиксируя в словарях и справочниках) то, что стихийно сложилось в самом языке. Первый подход является описательным подходом к языковым нормам, второй – предписательным.
[3] Аналогию может составить настоящее историческое, когда действиях прошлом обозначают глаголы в форме настоящего времени: Весной 1699 года войска Петра I берут Нарву. Этим достигается значимый стилистический эффект, характерный для художественного стиля. Научный стиль предпочитает семантику констатации и соответственно формы изъявительного наклонения в прямом значении.
[4] Подробнее о механизме обыденной интерпретации (как сужения диапазона выбора ее вариантов) см. в нашей работе [Голев, 2004].
[5] Эти моменты являются, по А.Ф. Лосеву, аксиомами стихийного существования языка [Лосев, 1982а, б]
[6] Уяснение – «раскрытие содержания (интерпретация) юридических норм «для себя»» [Алексеев, 1999, c. 129].