Приветствую Вас Гость | RSS

Юрислингвистика: судебная лингвистическая экспертиза, лингвоконфликтология, юридико-лингвистическая герменевтика

Четверг, 17.08.2017, 04:56
Такой тип соотношения с точки зрения генезиса системы специального языка может интерпретироваться как оппозиция собственно содержания специального языка/текста и содержания его внутренней формы, то есть присутствие естественного языка в специальном языке объясняется именно как внутренняя форма или способ выражения специального содержания; и, следовательно, содержание, заключенное в естественных формах, есть содержание в той или иной мере генетическое[1]. Оно часто лишь имитирует вхождение «на равных» в актуальное содержание знака (слова, высказывания текста) и тем самым осложняет семантизацию речевого произведения и, направляя ее «в сторону» от коммуникативного замысла автора, может стать причиной (непроизвольной или нарочито создаваемой[2]) коммуникативной неудачи. Мы остановились достаточно подробно на оппозиции «отражательное – условное» по той причине, что она, на наш взгляд, сущностно коррелирует с оппозицией естественного и позитивного права, - одной из фундаментальных антиномий теоретической юриспруденции. «Естественное право считается производным от естественного порядка вещей, т.е. от строя мироздания и природы человека как разумного существа, являющегося неотъемлемой частью миропорядка. Позитивное право - искусственное создание, сотворенное людьми, преданными интересам такого искусственного формообразования, как государство» [Бачинин, 1999, с. 76]. Существует много возможностей для проведения аналогий между антиномическим устройства языка и правовой коммуникацией, помимо уже названных. Языковые нормы, например, имеют две стороны: отражательную и условную. Орфографические нормы, в частности, делятся на традиционные и обусловленные внешними по отношению к орфографии факторами, за которыми многие видят необходимость письма отражать эти факторы: фонемный состав (фонематический принцип), морфемный состав (морфематический принцип), звучание (фонетический принцип) и т.д. При этом в ментальности теоретиков отражательный принцип рассматривается как ведущий, а традиционный трактуется как его ограниченность (отсюда и доминирование обучения орфографии через правила, то есть через апелляцию к внешним детерминантам). Однако, абсолютизация отражательного начала явно не соответствует сущности орфографических норм: очевидно, что письмо и орфография не признаны отражать ни звучание, ни морфемный состав, ни семантику – у письма и орфографии свое предназначение, а отражение в орфографической системе некоторых проявлений фонематики, морфематики и т.п. носит отчасти следовый (генетический), но не прямой причинно-следственный (синхронно-функциональный) характер. Любопытно отметить в этой связи и персонологический аспект проблемы, проявляющийся и в языковой природе норм, и в правовой коммуникации. Мы имеем в виду зависимость устройства коммуникативных систем от разнообразия личностей и разнообразие интересов, этим вызванное. Мы неоднократно отмечали это обстоятельство применительно к орфографии, в частности, отмечая склонность разных типов языковой личности к овладению орфографическими нормами рационально «по правилам» и интуитивно (без правил), соответственно наличие разных принципов орфографии (отражательно-мотивированного и традиционно-условного) обусловлено наличием соответствующих типов личности и их письменно-речевых «интересов». В ряде других работ нами была отмечена более широкий (а по сути фундаментальная) корреляция типологии личности и антиномического устройства языка, при этом была высказана гипотеза о наличии национальной детерминанты в этой корреляции, то есть воздействия на устройство языка ядерного национального типа личности, в частности в орфографии к таковым, на наш взгляд, относится интуитивно-отражательный тип [Голев, 2004а], склонность к подтвердил и эксперимент со словосочетанием в Украине/на Украине , оценка которых носителями русского языка разделилась по признаку поиска мотивации или безразличия к ней (Голев, 2004б). Персонологический аспект в праве проявляется в отношении к естественному и позитивному праву, в которых также обнаруживаются ти́пово-личностные приоритеты интересов. Ср., например, следующее примечательное положение: «Естественно-правовые нормы адресованы ко всем без исключения правоспособным субъектам и призывают следовать содержащимся в них предписаниям, из-за того что те отвечают критериям высшей, абсолютной справедливости. Категоричность этих требований не оставляет возможности для сомнений и колебаний, гарантируя индивидуальному правосознанию высшую правоту в его ориентационной и регулятивной деятельности. Повеления естественно-правовых императивов далеко не всегда соответствуют житейским интересам и конъюнктурно-прагматическим соображениям социальных субъектов. Эгоистически ориентированный рассудок и логика корпоративной морали редко склонны считаться с требованиями высшей справедливости. Между теми и другими постоянно возникают разнообразные противоречия, разворачиваются духовно-практические коллизии, занимающие значительное место в содержании мировой религиозной, этической и философско-правовой мысли на протяжении двух с половиной тысячелетий» [Бачинин, с.75]. Финальная фраза ярко подчеркивает антиномическое устройство права, содержащее в себе противоречивые, трудно совместимые стороны. продиктованные разными интересами, характерными для разных типов личности. Мы не имеем оснований (задач, материала, наблюдений) ставить вопрос о национальных тенденциях в правовом сознании, позволим лишь заметить, что внешне-мотивированные нормы легко «приживались» в российском обществе. В частности, об этом говорит статья Исаева И.Г. описывающая состояние советского права 20-х годов через психологические, социальные, экономические детерминанты [Исаев, 2005]. Создается впечатление о востребованности нашей ментальностью мотивации со стороны этических категорий, но, может быть, не логической, а, скорее, чувственной. Применительно к юридическому языку данные подходы проявляются в его разной трактовке: в одном варианте как подстиля литературного языка в его деловой разновидности, в другом - как особой коммуникативной сферы, лишь внешне (субстанционально) совпадающей с естественным языком. Эта трактовка имеет существенные следствия для юридической науки и ее проекций в сферу правовой коммуникативной практики: в первом случае юридический язык (прежде всего язык закона) трактуется как предназначенный для рядовых граждан (отсюда набор требований по его упрощению, понятности и т.п.), во втором случае декларируется предназначенность в первую очередь для специалистов и акцентируется внимание на нежелательность его упрощения, под которым понимается сближение с обыденным языком; ориентация на него с этой точки зрения сдерживает развитие юридической науки и практики (как законодательной, так и законоприменительной). Завершая этот раздел заметим, что инструментальные концепции языка склонны интерпретировать внутреннюю форму знака как технический прием воплощения означаемого в материальном знаке (через выбор одного из признаков предмета, его выражения в мотивирующей базы нового знака и т.д.), антропоцентристкие воззрения на внутреннюю форму предполагают иное ее видение – как феномен, направляющий деятельность носителя языка (и это касается главных ипостасей таковой деятельности – и автора речевого произведения, и его реципиента). В отечественной теории права существует тенденция ко все большему пониманию его коммуникативной природы и соответственно ко все большему «языкоцентризму»[3]. Это означает, что роль языка в структуре языковой коммуникации трактуется уже не просто как роль ее пассивного фациента (средства выражения воли законодателя и доведения его до сознания законопослушных граждан, правонарушителей и законоприменителей), но как основная форма бытия права, субстрата юридической деятельности. Такие мысли высказывались давно, например, Катковым Василием Даниловичем - профессором политической экономии Одесского университета. «В своих сочинениях, посвященных праву, отрицает понятие права и высказывается за применение в юриспруденции особого лингвистического метода, без которого право якобы не может быть наукой. < ...> Катков утверждает, что "наука о гражданском праве есть наука о гражданских законах", "право - понятие нереальное и мифическое", "особое великое явление, стоящее наряду с законом или выше его, выдумано людьми, не умевшими критически отнестись к роли слова "право" в языке". [Энциклопедии Брокгауза и Эфрона, 1890-1907]. Обратим внимание на модальность приведенных высказываний о лингвоцентрических идеях В.Д. Каткова – она явно скептична, идеи профессора слишком противоречат инструментальным представлениям о языке, господствовавшим и доныне господствующим в теории права. Тем не менее по ряду работ последнего времени можно обнаружить активизацию в юриспруденции идеи особой значимости юридического языка и слияния юридической деятельности с языковой. Мысль о том, что язык в правовой сфере играет не просто роль одного из компонентов юридической техники (тем более на ее внешнем, формальном уровне) и что языковые нормы – не только один из способов толкования юридических текстов, все более проникает в теорию права. Определенно выразил эту мысль С.С. Алексеев: «По-видимому назрела потребность изменить отношение в науке к словесно-документальной форме, языковому изложению тех или иных положений в юридических документах как нормативных, так и индивидуальных. Язык в праве – это не только вопросы юридической техники и стилистики, это конструктивные моменты самого существования права как своеобразного феномена социальной действительности, его бытия в виде конституционного явления» /Алексеев, 1983, с. 7/. Весьма симптоматичным в этом плане представляется нам востребованность в теории права понятия правовая коммуникация, ср.: «Участники правоотношений, выступающие субъектами права, передают и получают информацию при помощи определенной знаковой системы (языка), и между ними происходит акт общения, который можно назвать правовой коммуникацией» [Любимов, 2002б, с. 133]. Возводя свою концепцию к трудам К. Шеннона и Р. Якобсона по теории коммуникации, автор называет субъектами правовой коммуникации государство (правотворческий орган) и правоприменителя, язык же (государственный язык Российской Федерации) трактует как коммуникативный код. Характерно, однако, что в другой работе данного автора статус языка несколько повышается : «язык законодательства, в том числе конституционного уже предлагается рассматривать не как элемент юридической техники, а как лингвистическую субстанцию, которая, являясь средством выражения воли законодателя как фундаментальной основы законотворчества, взаимодействует с юридической техникой и обеспечивает прохождение акта правовой коммуникации». Иными словами, Н.А. Любимов осуществляет попытку совмещения представлений о юридическом языке как и инструменте, и как форме существования права. Решительное и последовательное отмежевание от прежних инструментальных представлений о роли языка в праве содержится в работах А.С. Александрова (например: [2000; 2004]) и А.В. Полякова (например: [2001; 2004])[4]. Концепции данных ученых имеют общие черты, заключающиеся, с одной стороны, в отрицающем пафосе, направленном на прежние идеологические основания теории права, возводящие его к различным социо-культурным ценностям. Это касается и роли языка; ср.: «Так, советская юриспруденция вместо языка в центр правового универсума поместила социально-экономический базис, якобы порождающий нормативность» По мнению советских правоведов , язык только отражает правовые сущности, но никак не определяет и не предписывает их <…>. Ученые считали язык средством выражения воли победившего класса, которая творит и новый мир» [Александров, 2004, с. 18]. С другой стороны, данные концепции объединяет конструктивные идеи: стремление построить модель права как онтологической структуры на основе феноменологической методологии, взгляд на право как на интерсубъективный (коммуникативный) феномен, на генезис права, возникающего в результате объективации в текстах и легитимации социальных практик, имеющих, по Л.И. Петражицкому, «императивно-атрибутивное» психическое значение и социокультурный смысл; право, по выражению А.С. Александрова – одна из семиотических практик власти по сохранению социальной структуры». Понятие «правовая коммуникация» приобретает высокую теоретическую значимость в работах А.В. Полякова [Поляков, 2001; 2004] . В соответствии анализируемой концепцией язык в правовой коммуникации занимает ядерное, структуроообразующее положение, сама юридическая деятельность тесно увязывается с речевой деятельностью, которую можно квалифицировать как оязыковление правовых отношений в законотворческой деятельностью и интерпретацией ее результатов в деятельности законоприменительной. В «сильном» варианте такого моделирование права предполагает высокую степень субъектности языка. Интерпретационная деятельность при таком подходе отождествляется с правовой, текст с правом («текст=право», «право=текст» - термины-метафоры А.С. Александрова). Принципиальным моментом обеих концепций является выдвижение на первый план интерпретационной деятельности, которая, будучи по своей природе субъективной, противостоит представлению о правовой (судебной) истине как объективной категории. Множественность интерпретации (неотрывной от речевой деятельности) – способ бытия истины. Судебная истина вся в словах. Язык заставляет нас проговаривать «истину», признаваемую такой нашими слушателями» [Александров, 2004, с 8]. «Текст права – это не продукт деятельности законодателя или правоприменителя, не результат чтения толкования, то есть конечный смысл текста, но поиск смысла текста=права, как постоянная деятельность по проявлению эффекта права в дискурсе» [Александров, 2004, с. 13] (выделено нами. – Н.Г.). Этот тезис теоретика права любой лингвист «неизбежно» будет ассоциировать с широко известным в лингвистике положением В. Гумбольдта: « язык – не ergon, а energeya», которое часто переводят так: «язык, не орган, а деятельность». Так что, лингвисты уже давно понимали ограниченность инструменталистских концепций языка.
 
 __________________________________________________________________________
[1] Для более широкой аналогии, продолжая традицию Ф. де Соссюра иллюстрировать лингвистические идеи примерами из мира шахмат, приведем такой пример. Деловая газета «Взгляд» (28.11.2005) так прокомментировала создание особого комплекта шахмат, в котором фигуры изображали исторические персонажи: «Шахматная игра при этом превращается в чистое мифотворчество. Она обогащается сотнями скрытых смыслов, и, расставляя фигурки по полю, вы вдруг понимаете, что они… живые. Вместо условных фигурок на шахматной доске стоят реальные персонажи». Таким образом, прежнее содержание шахматной игры, будучи включенным в другую систему, выступает лишь формой выражения новых значимостей, порождая ассоциации-мифы и двуплановость содержания художественного порядка. Впрочем, применительно к данному случаю возможна и другая интерпретация: для кого-то собственно шахматное содержание остается актуальным и, следовательно, ассоциации-мифы рождаются новой формой.
[2] Данное свойство внутренней формы речевого произведения является одной из важных предпосылок манипулятивного использования языка. Этим свойством активно пользуются манипуляторы, подменяя актуальные смыслы знака значением его внутренней формы, которое неизбежно (и необходимо!) присутствует в речевой деятельности. Специфика такого функционирования внутренней формы заключается в том, что по своей природе (в силу изоморфизма процессов филогенезиса и онтогенезиса) в естественной коммуникации внутренняя форма выполняет роль отправного пункта семантизации знака при его восприятии. Она указывает путь, каким следует идти к знаку как единству формы и содержания. Но при этом она не указывает, что этот путь может быть ложным. Языковое сознание должно выработать в себе способность защиты от такого суггестивного воздействия внутренней формы, одновременно развитое языковое сознание может использовать суггестивные возможности (например, в эстетических целях - для адекватного восприятия художественных речевых произведений). В соответствии с этим различаются типы языковых личностей как носителей определенных типов психо-языковой ментальности, различающихся по степени и качеству этимологического скепсиса и этимологической доверчивости [Голев, 1998]. Последние составляют основную группу обычно манипулируемых языковых личностей.
[3] Далее ставится цель дать общее представление данной тенденции на уровне тезисов и иллюстраций. Подробнее о концепции «оязыковленного права» в указанных работах А.С. Александрова и А.В. Полякова, см. также:[ Грязин, 1983; Юридические понятия и язык права, 1986].
[4] Еще раз подчеркнем, что осмысление специфики юридического функционирования языка начинают именно ученые-юристы [Юрислингвистика-1, 1999, с.7-8]. Так, в работах А.С. Александрова мы видим вовлечение в лингвоюристику не только идей и работ специалистов по теории государства и права, изучающих лингвистические аспекты права, и не только философов, обсуждающих место языка в социальной практике и ментальности людей (прежде всего постмодернистов), но и собственно лингвистов и филологов: Э. Бенвениста, Р. Барта, М.М. Бахтина, Ю.М. Лотмана, Ю.В. Рождественского, Н.Д. Арутюнова, А.А. Леонтьева и др. Нередки у А.С. Александрова и прямые аналогии с лингвистическим знанием , ср. например, использование понятий- терминов: « синхрония», «синтагмы», «фонемы», «языковая картина мира» [Александров, 2004]. В работах А.В. Полякова законодательная деятельность сопоставляется с семантикой: «субъект права – правовой текст» (уровень правовой семантики)», а его проекция в правоприменительную деятельность – как прагматика: «функционирования в рамках «вторичной», межсубъектной правовой коммуникации (уровень правовой прагматики». Для лингвистов такая экспансия в область идей правовой коммуникации характерна в значительно меньшей степени. Некоторое исключение здесь составила книга, написанная В.Н. Базылевым, Ю.А. А.А. Леонтьевым, Ю.А. Сорокиным «Понятия чести и достоинства» [1997], которая, хотя и имеет практическую направленность, но вовлекает в лингвистику новый материал (конфликтные ситуации связанные с языком и их анализ в экспертной и судебной практике) и содержит комплекс идей, позволяющих этот материал интерпретировать в лингвоюридической и собственно лингвистической областях.