Приветствую Вас Гость | RSS

Юрислингвистика: судебная лингвистическая экспертиза, лингвоконфликтология, юридико-лингвистическая герменевтика

Среда, 23.08.2017, 01:31
Главная » Статьи » Конференция 2010 » Стендовый доклад

Костромичева М.В. ПРИЗНАКИ ПОТЕРПЕВШЕГО В СТ. 282 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РФ: ПОПЫТКА ТОЛКОВАНИЯ
Мария Васильевна Костромичева

ПРИЗНАКИ ПОТЕРПЕВШЕГО В СТ. 282
УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РФ: ПОПЫТКА ТОЛКОВАНИЯ

Одной из отличительных особенностей ст. 282 УК РФ является широкий спектр признаков потерпевшего, представленных в данной норме, диспозиция которой включает «действия, направленные на возбуждение ненависти либо вражды, а также на унижение достоинства человека либо группы лиц по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо социальной группе, совершенные публично или с использованием средств массовой информации». Известно, что признаки потерпевшего могут быть общими («физическое лицо», «гражданин» и др.) и специальными («невменяемый», «несовершеннолетний» и др.), содержать количественные («лицо», «группа лиц» и др.) и качественные («военнослужащий», «государственный деятель» и др.) характеристики [см. Анощенкова, 2006]. Как видно из представленного текста ст. 282 УК РФ, в диспозиции данной нормы представлены как количественные, так и качественные признаки потерпевшего.

С.В. Анощенкова отмечает, что «некоторые признаки потерпевшего имеют значение при криминализации и квалификации преступлений» [Анощенкова, 2006]. Наличие одного или нескольких признаков потерпевшего, выделяемых в диспозиции ст. 282 УК РФ, является обязательным при выявлении состава преступления по сути данной нормы. Сразу отметим, что по сути ст. 282 следует говорить только о физическом лице в качестве потерпевшего, поскольку сами деяния, составляющие объективную сторону преступления, могут относиться только к физическому лицу (лицам). Испытывать ненависть можно только к людям, даже когда эти люди входят в объединение, имеющее статус юридического лица (например, являются членами политической партии), тем более нельзя унизить достоинство организации (но можно нанести вред её репутации), так как юридическое лицо – организация не может испытывать нравственных и физических страданий (но может нести убытки) [см. Скловский, 2005].  

Количественная характеристика потерпевшего в диспозиции ст. 282 УК представлена терминами «человек» и «группа лиц». При этом, как следует из синтаксического строения диспозиции, данная характеристика относится только ко второму виду деяния, а именно – к унижению достоинства. И здесь возникает проблема понимания количественного состава потерпевших по первому виду деяния (возбуждение ненависти либо вражды). Так, существует мнение, что пропаганда исключительности либо, наоборот, неполноценности может иметь место только в том случае, когда речь идёт не об отдельных представителях этнических групп или религиозных конфессий, а в целом об этих группах или конфессиях [см. Уголовное право России, 2006]. Возникает вопрос: возбуждение ненависти к отдельному лицу именно в связи с его национальной или религиозной принадлежностью образует состав преступления по сути ст. 282? Можно ли считать преступным возбуждением вражды к лицу такое, например, высказывание (речь идёт о Николае Сванидзе): «По моему этот грузинский еврей – самый тупой из этой когорты. На него грех, убогого, обижаться. А вот допускать его на русские каналы, кормить с русской руки не надо. Для этого есть еврейская и грузинские диаспоры»[1]? В данном высказывании, помимо прямых оскорблений в адрес Н. Сванидзе, содержится и выражение дискриминационного отношения к нему в форме призыва ограничить доступ лица к определенному виду деятельности по национальному признаку, что является одной из форм возбуждения вражды [см. Наумов, 2005]. 

Возражая против термина «лицо», употребляемого законодателем, Н.И. Матузов пишет: «Этот термин, по существу, не является научной социологической категорией, стоящей в ряду таких понятий, как личность, человек... гражданин. Это всего лишь обиходное выражение...» [цит. по Анощенкова, 2006]. Точка зрения спорная – как юридическая категория термин «лицо» вполне употребим. Проблема же, как представляется, может заключаться в другом, а именно – в использовании понятия «группа» (данный термин в диспозиции статьи встречается дважды). На первый взгляд, законодатель стремится наиболее широко в количественном плане представить возможный круг потерпевших, см., например: «направленность действия на унижение национального достоинства небольшой группы или даже отдельных представителей определенной нации определяется именно его принадлежностью к данной нации. При совершении преступления в этой форме определяющее значение принадлежит не личности потерпевшего и его персональным качествам, а его принадлежности к той или иной нации» [Уголовное право России, 2006]. Однако возможен и другой взгляд: если в правовой норме речь идёт только о группе лиц, то можно ли говорить об отнесении деяния ко всем представителям (национальности, религии) в целом? Совершенно справедливо замечание М.А. Осадчего: «Вопрос отнюдь не праздный: статья 282 УК однозначно предусматривает ответственность за возбуждение негативных эмоций в адрес отдельного представителя (представителей) группы («человека либо группы лиц»). С этой точки зрения относительно мало проблем вызывают случаи, когда в материалах экстремистского содержания хотя и не содержатся образы конкретных лиц, но выражена агрессия в отношении «представителей» группы. <…> В то же время неясно, какую оценку давать текстам, в которых не содержится ни конкретных персонажей, ни открытого побуждения к действиям против представителей группы – только обобщенный негативный образ самой группы» [Осадчий, 2007, с. 70-71]. Следует отметить, что «формирование негативного образа всей группы» обычно вводится в список наиболее типичных используемых средств возбуждения национальной вражды [см., например: Уголовное право России, 2004].

Обратившись к качественным (демографическим, по классификации С.В. Анощенковой) признакам потерпевшего (а именно, признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, принадлежности к какой-либо социальной группе), мы увидим, что вопросов здесь возникает не меньше.  

Так, по нашему мнению, в рамках ст. 282 наименее востребованным (с точки зрения правоприменения) является признак пола («пол» – «Каждый из двух генетически и физиологически противопоставленных типов живых существ (мужчин и женщин, самцов и самок)» [Современный толковый словарь русского языка, 2008, с. 564]). Если проблемы дискриминации по половому признаку на сегодняшний день ещё существуют (например, при приёме на работу), то практически трудно представить, в чём конкретно может воплотиться «действие, направленное на возбуждение ненависти либо вражды, а также на унижение достоинства» по признаку пола (не считать же таковым, например, высказывание «все бабы – дуры»). Если обратиться к законодательству других стран (например, США), где практика применения законодательства о преступлениях на почве ненависти ориентирована на защиту прав социальных групп, исторически наиболее подверженных дискриминации и притеснению, то здесь, при всей однобокости такого подхода [см. Антипов, 2008], признак «пола» трансформировался в признак «сексуальной ориентации» и «факт смены потерпевшим своего пола (трансгендерность)»: «основной признак преступлений на почве ненависти, состоит в следующем: ответственности подлежат лица, умышленно совершающие посягательства на представителей определенных социальных групп из-за того, что те наделены некоторыми особенностями» [там же]. В российской же практике данное положение не работает. Например, в высказывании тамбовского губернатора Олега Бетина «Толерантность?! К черту! Гомиков надо рвать. И по ветру бросать их куски» состава преступления (по ст. 282) не нашли, поскольку «гомосексуалисты не являются отдельной социальной группой»[2], при этом, как видим, вопрос «пола» и не рассматривался, речь шла только об отнесении гомосексуалистов к социальной группе. Сегодня можно только предполагать, изменится ли российское законодательство в сторону «гипертолерантности» по признаку сексуальной ориентации, но то, что положение о возбуждении ненависти либо вражды или унижения достоинства по признаку пола требует правового разъяснения – это факт.

Наиболее ясными являются такие признаки, как раса и национальность. Национальность – это обобщенное обозначение таких понятий, как нация, народность и т.п.; обозначение принадлежности человека (или группы людей) к определенной нации (или группе) [Исаев, 2003, с. 101]. В ряде романских государств национальность – термин, применяемый для обозначения гражданства или подданства, а также отношений принадлежности лица к определенному национальному государству, не совпадающих полностью по своему содержанию с отношениями гражданства (так, в Мексике гражданами признаются лица, обладающие мексиканской национальностью, достигшие совершеннолетнего возраста и, кроме того, «ведущие достойный образ жизни» [Барихин, 2006, с. 387-388]). Раса –  «исторически сложившаяся часть человечества, объединённая общностью наследственных физических признаков (цветом кожи, глаз, формой волос, черепа и др.» [Современный толковый словарь русского языка, 2008, с. 680]. Принято выделять четыре больших расы: негроидную, близкую к ней австролоидную, европеоидную и монголоидную. За ними закрепились атрибутивные названия по цвету кожи их представителей: чёрная (негроидная и австролоидная), белая (европеоидная) и жёлтая (монголоидная) расы.

На первый взгляд, понятия «национальность» и «раса» в достаточной мере отражают именуемый признак. Однако следует отметить, что для российской действительности актуальны и такие понятия как «лицо кавказской национальности» и более широкое – «лицо южной национальности», при этом к последнему относят жителей не только Кавказа и Закавказья, но и Средней Азии, то есть налицо объединение в рамках одного понятия лиц, имеющих разную национальность и принадлежащих к разным расам (см., например, «чурка»:  «Житель Кавказа, Закавказья и Средней Азии» [Елистратов, 2005, с. 470][3]). И такая неопределённость может иметь правовые последствия. Так, летом 2009 г. многие СМИ озвучили заключение эксперта петербургского Центра судебных экспертиз Елены Кирюхиной, которая не смогла однозначно определить ксенофобский характер выкриков «Убивай хача, мочи хача!», «Бей чурбанов, бей черных!», «Убей хачей!» (которыми сопровождалось групповое избиение школьника Тагира Керимова), ссылаясь, в том числе, и на «расплывчатость значения» этнонимов «хач», «чёрный», «чурбан»[4]. Исходя из лексикографической трактовки ненормативных этнонимов (ср.: хач: «Мол. Пренебр. Житель Кавказа»; хачик: «жарг. Азербайджанец» [Квеселевич, 2003, с. 922], «Жрр. Пренебр. 1. Армянин. 2. Представитель одной из кавказских народностей» [Мокиенко, Никитина, 2001, с. 644]), приходится признать, что для заявления о «расплывчатости значения» у эксперта были (конечно, чисто формальные) основания. Отметим: повторная (комиссионная) экспертиза опровергла это заключение.

В свете сказанного, может быть, стоит вообще задуматься над использованием одного – обобщающего – термина, который мог бы снять указанные проблемы. По нашему мнению, такую задачу могло бы решить ведение понятия «этнический признак», учитывая научное представление об этносе как о сложной системе, включающей разнообразные параметры: «При этом каждый из этнических параметров может иметь и свою форму, и свое содержание. Отдельные факторы, признаки не выделяют эт­нос как тип, но будучи пропущенными через призму самосознания, они формируют и тип этноса. Так, например, к одному этносу могут отно­ситься люди, принадлежащие к разным расам или даже говорящие на раз­ных языках» [Герд, 2001, с. 50-51]. 

Как известно, в основе ненормативных этнонимов могут лежать разные мотивирующие признаки: среда обитания (обозначения географической реалии, объектов животного мира, объектов растительного мира); язык (типичный для определенного этноса антропоним, имитация такого антропонима, слово из речи, специфика фонетической организации речи, акцента); внешний вид и перцептивный образ (особенности пигментации кожи (чёрная или смуглая); разрез глаз (узкие); форма носа (большой, с «горбинкой»); образ жизни и деятельности, быт (пищевые привычки, одежда, специфика домашнего хозяйства); политический, социальный, религиозный статус; национальные черты характера; культурные аллюзии [cм. Березович, 2007, с. 118-123]. Каждый из представленных признаков в случае использования ненормативного этнонима неразрывно связан с понятиями национальности или расы. Например, этнофолизмы[5] «косоглазый», «узкоплёночный» отражают внешний вид именуемого лица и одновременно содержат указание на узкий разрез глаз как характерную черту монголоидной расы. Языковые и национальные особенности при образовании этнофолизмов также тесно переплетены. Например, номинация «абрамгутанг» («еврей») – результат сложного процесса: контаминации популярного еврейского имени собственного (Абрам) и зоометафоры («орангутанг»). На основе использования характерного словообразовательного для образования национальных фамилий типа создаются фамилии-этнофолизмы: например, в этнониме «пшебздинский» («поляк») актуализируются несколько признаков – словообразовательный тип, характерный для образования национальных фамилий, пародирование типичных для польского языка шипящих звуков и наложение узнаваемого грубо-просторечного слова. Таким образом, образование ненормативного этнонима происходит по двум признакам одновременно – национальному и языковому.

И здесь мы возвращаемся к понятию национальности, которая определяется совокупностью целого ряда факторов, но прежде всего языком, приверженностью к традициям и культуре определенного народа. По нашему мнению, любой вид разжигания розни по языковому признаку автоматически включается в разжигание национальной розни. И в таком случае возникает закономерный вопрос: зачем отдельно выносить языковой признак в диспозицию ст. 282, если данный признак является одним из основных при определении национальной принадлежности? И вновь отметим: введение термина «по этническому признаку» (в качестве обобщающего для понятий «нация», «раса», «язык») могло бы снять вопрос о разжигании «языковой розни».

При выявлении факта разжигания розни по признаку отношения к религии также могут возникнуть определённые сложности. Приведём один характерный пример. Представители конфессиональных групп, не относящихся к основным мировым религиям, обычно очень болезненно реагируют на именование «секта», при том, что в русском языке, если ориентироваться на данные лексикографических источников, само по себе слово «секта» не содержит негативной оценки и употребляется в констатирующем значении «Религиозная община, отколовшаяся от господствующей церкви» [Словарь русского языка, 1984, с. 71]. При анализе спорного текста вполне правомерно может возникнуть вопрос об оценке противопоставления православной религии и сектантства как о разжигании религиозной розни, см., например, высказывание: «сектантство подрывает глубинные устои православной веры как основополагающей в нашем обществе, а значит и в самой России»[6]. Но оппозиционность к господствующим религиям есть естественное свойство любого религиозного течения, подпадающего под понятие секты: подобный вывод позволяет сделать тот факт, что указание на противопоставление сектантства включено в дефиницию слов «секта» – «Религиозное объединение, исповедующее вероучение, отличающееся от принятого Церковью и противопоставленное ему» [Толковый словарь современного русского языка, 2005, с. 713], «сектантство» – «Общее название различных религиозных групп, общин, отколовшихся от какой-л. из господствующих религий (буддизма, ислама, христианства и др.) и находящихся к ним в оппозиции» [Словарь русского языка, 1984, с. 71]. Можно ли считать приведённое выше высказывание противопоставлением интересов разных конфессиональных групп, подпадающим под понятие «возбуждение религиозной вражды», или только констатацией факта, что такое противопоставление существует, если оппозиционность интересов православия и сектантства – это признанный факт? Проблема трудноразрешима[7].

Следующий признак, вынесенный в диспозицию анализируемой нормы – происхождение, которое определяется как «принадлежность по рождению (к какой-л. социальной группе, местности и т.п.)» [Современный толковый словарь русского языка, 2008, с. 633]. По нашему мнению, признак принадлежности по рождению к какой-либо местности перекрещивается с этническим признаком и на практике находит выражение в использовании, в частности, этнофолизмов (см. «чурка» – «о коренном жителе Кавказа или Средней Азии» [Большой словарь русской разговорной экспрессивной речи, 2004, с. 718]).

Происхождение как принадлежность к какой-либо социальной группе является полным повтором последнего выделенного в диспозиции ст. 282 признака: «а равно принадлежности к какой-либо социальной группе». Данный признак позднее других был введён в ст. 282 (в 2003 г.), и именно с ним связано подавляющее большинство претензий, предъявляемых к данной статье УК. Как показывает практика применения нормы, когда «социальными группами» признаются «чиновники», «работники мэрии» и под., претензии вполне обоснованны, но вопрос о правовом применении  понятия «социальная группа» по сути ст. 282 остаётся как никогда актуальным.  

Перейти на вторую страницу
Категория: Стендовый доклад | Добавил: костромичева (02.12.2010) | Автор: Мария Васильевна Костромичева
Просмотров: 2536 | Рейтинг: 5.0/2