Приветствую Вас Гость | RSS

Юрислингвистика: судебная лингвистическая экспертиза, лингвоконфликтология, юридико-лингвистическая герменевтика

Четверг, 17.08.2017, 04:57
Главная » Статьи » Конференция 2010 » Доклад с обсуждением на сайте

Васильев А. Д.Некоторые юрислингвистические аспекты Федерального закона «О государственном языке Российской Федерации»

Васильев Александр Дмитриевич

                                                      (Красноярск)

 

 

 

Некоторые юрислингвистические аспекты

Федерального закона

«О государственном языке Российской Федерации»

 

              Федеральный закон «О государственном языке Российской Федерации» (№ 53 – ФЗ) вступил в силу 1 июня 2005 года (см.: [Российская газета. 07.06.05.   С. 10]; далее цитируется по этому источнику).

      Ч. 1 ст. 1 закона напоминает, что «в соответствии с Конституцией  Российской Федерации [см. ст. 68 Конституции РФ – А. В.] государственным языком на всей её территории является русский язык». Надо заметить, что далеко не все филологи были единодушны по поводу формулировки государственный, поскольку, например, полагали, что «даже если термин «государственный язык» употребляется чисто символически и не имеет никаких юридических последствий (как это случается в сегодняшней России), то всё же он играет отрицательную роль: ведь из-за него все другие языки получают статус негосударственных, что естественно  воспринимается как отнесение их ко второму сорту, как унижение и по сути дела оскорбление – хотя бы и оскорбление только лишь словом» [Осипов 1999:63]. Конечно, не исключено, что словесное оскорбление может пониматься чрезвычайно широко и толковаться столь же разнообразно (см., например, [Как слово наше отзовётся  1998] ); понятие это весьма растяжимо (впрочем, как будет сказано далее, кажется, чуть ли не этого – как бы кого-либо не обидеть − больше всего опасались авторы текста данного закона). Однако априорно понятно, что у  государства должен быть соответствующий – государственный – язык; то, что им оказался русский, вроде бы никем всерьёз не оспаривается:   этот закономерный выбор предопределен объективно, исторически. По крайней мере, пока неизвестны предложения придать статус государственного для всей России языку какой-либо из её республик – при условии, что этот язык смог бы ( и должен был бы), как русский, выступать одновременно фактически в роли средства межнационального общения и выполнять насущные функции интегратора государства. Кроме того, можно предположить, что сам термин государственный  окружён неким ореолом «державности» (ещё раз вспомним: «ничто языковое не чуждо терминам»); неслучайно ведь и сегодняшний  герб РФ («государства с республиканской формой правления» [Конституция ч. 1 ст. 1]) весьма напоминает герб российской империи, да и музыка сегодняшнего  гимна РФ – та же, что и гимна СССР, – павшей сверхдержавы. По-видимому, в подобных контаминациях важнейших символов заложены некоторые семиотические потенции пропагандистского характера, которые, вполне возможно, каким-то образом реализуются в общественном сознании (в форме то ли ностальгии по прошлому, то ли веры в некую гипотетическую преемственность формаций или в очередное «светлое будущее» и проч.).

    Впрочем, ни в ст. 1 закона, ни в последующих не даётся определения понятия «русский язык» - и, наверное, это тоже не случайно (как и отсутствие упоминания о русском народе, не только основном носителе русского языка, но и государствообразующем этносе).

    Отметим попутно довольно пикантную деталь чисто юридического характера: в ч. 2 ст. 1, как и далее, в ст. 2 закона, дается ссылка на Закон Российской Федерации от 25 октября 1991 года № 1807-1 «О языках народов Российской Федерации». Это вроде бы заурядное для техники нормативного акта упоминание на самом деле чрезвычайно интересно: такого закона нет. В действительности 25 октября 1991 года четвертой сессией Верховного Совета РСФСР был принят … «Закон РСФСР «О языках народов РСФСР» (см. «Ведомости Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР» № 50 от 12.12.91, сс. 1987 — 1996), а вот уже впоследствии его трансформированный текст  стал фигурировать как «Закон о языках народов Российской Федерации», известный в редакциях от 24.07.98 (№ 126 — ФЗ) и от 11.12.02 (№ 165 — ФЗ). По-видимому, такое qui pro quo не случайно; в изложении интервью, данного руководителем рабочей группы, членом Комитета по культуре и туризму, депутатом ГД от фракции «Единство» А. А. Алексеевым и опубликованного 16 марта 2001 г. «Российской газетой», говорится, в частности: «...Основной упор в проекте сделан на Конституцию и З а к о н РФ о  я з ы к а х  н а р о д о в РФ,   п р и н я т ы й  е щ е в 1991 г о д у» (цит. по журналу «Мир русского слова» № 1 за 2001 год, с. 11; разбивка наша. —  А. В.). Конечно, неудобно было бы спрашивать у всеми уважаемого народного избранника: а когда, собственно, возникло государственное образование, именуемое «РФ»? Кажется, все-таки после 25 октября 1991 года... Небезынтересен сам по себе творческий (или, скорее, «креативный») прием законодательной деятельности; его при необходимости можно применять широко, взяв за основу, скажем, какой-либо из законов Российской империи и косметически перелицевав его (заменить лишь название государства и некоторые другие незначительные детали).

      Ч. 2 ст. 1 вновь (как в преамбуле) декларирует «защиту и поддержку» русского языка – как государственного, – но можно лишь догадываться, что защищать и поддерживать будет само государство и его институты, ибо здесь прямо об этом почему-то не сказано.

   Хорошо, что российское правительство будет определять порядок утверждения норм современного русского литературного языка – по-видимому, всё-таки на основе предложений специалистов, —  однако здесь (ч. 3 ст. 1 закона), да и выше, совершенно отсутствует определение современного русского литературного языка, а ведь закон наверняка предназначен не только для лингвистов. Кроме того: означает ли формулировка этой части порядок утверждения норм русского языка лишь «при его использовании в качестве государственного языка Российской Федерации» (наверное, это касается также упомянутых здесь же правил русской орфографии и пунктуации) ? Тогда не совсем понятно, кто (какой орган) и каким образом будет определять порядок утверждения тех же норм во всех остальных случаях использования того же (русского) языка.

         Нельзя не приветствовать констатацию в ч. 4 ст. 1 непреложного факта: «Государственный язык Российской Федерации является языком, способствующим взаимопониманию, укреплению межнациональных связей народов Российской Федерации в едином многонациональном государстве». Однако  создаётся смутное ощущение, будто авторы текста последовательно (об этом свидетельствуют формулировки и других статей закона) стремились избегать очевидно излишнего, с их точки зрения, употребления прилагательного русский.

       Не вполне безупречным в сугубо лингвистическом аспекте представляется текст ч. 6 ст. 1 закона: «При использовании русского языка как государственного языка Российской Федерации не допускается использование слов и выражений, не соответствующих нормам современного русского литературного языка, за исключением иностранных слов, не имеющих общеупотребительных аналогов в русском языке». Во-первых, читателю (и пользователю!) закона  по-прежнему остаётся неизвестным, что такое «нормы современного русского литературного языка»;  если сделать – а это вполне возможно! – акцент на определении «современного», то можно подумать, что речь идёт об архаизмах (ср.: «архаизм – слово или выражение, вышедшее из повседневного употребления и потому воспринимающееся как устарелое» —  [Ахманова 1966 :  56]). Если же акцентировать «литературного», то ведь и эта характеристика никак не объясняется и не комментируется в тексте закона. Наверное, законодатель пытался таким образом усовершенствовать ранее предлагавшиеся формулировки, ср.: «В средствах массовой информации, средствах коммуникации и иных средствах, предназначенных для широкой аудитории, в публичных выступлениях сквернословие, употребление вульгарных, бранных слов и выражений, унижающих человеческое достоинство, не допускается» (ч. 3 ст. 15 проекта федерального закона о русском языке как государственном языке Российской Федерации); «в официальных сферах использования государственного языка Российской Федерации, в публичных выступлениях сквернословие, употребление вульгарных, бранных слов и выражений, унижающих человеческое достоинство, не допускается» (ч. 3 ст. 21 того же проекта); «при использовании русского языка как государственного языка Российской Федерации не допускается использование просторечных, пренебрежительных, бранных слов и выражений…» (ч. 6 ст. 1 Федерального закона о государственном языке Российской Федерации, 05. 02. 03 принятого Госдумой, но отклоненного Советом Федерации).*

        Можно объяснить подобное редактирование, во-первых, тем, что выделенные нами курсивом слова и словосочетания семантически слишком диффузны для использования их в качестве терминов; хорошо известно об отсутствии адекватных и общепринятых дефиниций обсценной лексики и фразеологии: лингвисты и юристы, кажется, постоянно дискутируют по этому поводу. Следует напомнить о явной уязвимости    во многих аспектах не только формулировок  ст. 130 УК РФ : «Оскорбление, то есть унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме…» ( в тексте этого кодекса не сообщается, что такое «приличная форма»), но также ч. 1 ст. 20 КоАП РФ: «Мелкое хулиганство, то есть нецензурная брань в общественных местах,** оскорбительное приставание к гражданам или другие действия, демонстративно нарушающие общественный порядок и спокойствие граждан…» – выделенное нами курсивом словосочетание слабо согласуется с ч. 5 ст. 29 действующей конституции: «Гарантируется свобода массовой информации. Цензура запрещается». Хотя   законодательный акт создаётся прежде всего, пожалуй, всё-таки не в целях достижения эстетического эффекта.

      Общеизвестно, что одним из главных требований, предъявляемых к юридическому тексту, является высокая степень точности формулировок, не оставляющих ни малейших оснований для потенциального истолкования документа в разных смыслах, что в реальности может создавать почву для произвола исполнителей закона и – не менее негативные последствия – для разочарования граждан в законе, неверия в его силу («закон что дышло…» ) и  игнорирование его в повседневной жизни (см. об этом, например, [Ивакина 1997: 85 и др.]; [Золотарёв 1998: 35 и др.]; [Губаева 1998] и мн. др.).

    В качестве одной из типовых трудностей интерпретации юридического текста называют, например, нечёткое различение многозначности, когда законодатель то ли сознательно вводит читателя в заблуждение, то ли проявляет «бескорыстную небрежность» [Милославская   2000   : 123].

     Так, ч. 1 ст. 3 закона, определяя сферы обязательного использования государственного языка, совершенно объективно включает в их число деятельность федеральных и иных органов власти, а также (что, конечно, действительно важно, учитывая сегодняшнюю ситуацию) организаций всех форм собственности. Не совсем понятно, однако, для чего понадобилось уточнение «…в том числе в деятельности по ведению делопроизводства»; если уж детализировать  и перечислять (что, собственно, до некоторой степени и делается в пп. 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, отчасти – 9 ч.1 ст. 3 закона) все без исключения формы деятельности власти, то почему отсутствует упоминание о публичных выступлениях представителей тех же государственных и прочих властных органов (хотя бы официальных – как правило, по заранее подготовленным текстам, – речах или гипотетически спонтанных интервью; да и в неофициальных публичных коммуникативных актах упомянутые представители, кажется, временно вовсе не освобождаются от своих постов и полномочий)? Можно, конечно, объяснить такое упущение невнимательностью законодателя или его представлением о малой значимости таких сторон государственной деятельности и для самого государства, и для – казалось бы, необходимого, —  поддержания и упрочения его авторитета в сознании подвластного социума. 

              При этом всё же трудно отказаться от попыток совсем иного объяснения такой забывчивости авторов либо некоторой избирательности  их формулировок: это хорошо известный уровень культуры устной речи многих государственных служащих разных рангов и политических деятелей (об уровне культуры их письменной речи мы, разумеется, можем только догадываться). Нередко в устных речевых актах упомянутых  носителей русского языка находит воплощение и некоторая, так сказать, нестандартность их мышления (см. [Васильев 2008: 35-37; 87-91]).

        Не случайно, наверное, остались совершенно не востребованными «элитой» высказывавшиеся ранее рекомендации о «мерах по разработке предложений по улучшению подготовки специалистов, деятельность которых связана с профессиональным использованием русского языка» (ч. ст. 6 проекта Закона о русском языке как государственном), о необходимости включения пункта «о владении неким минимальным [!] уровнем культуры речи в квалификационные требования государственных служащих» и о специальной разработке такого минимума требований [Михайлов  2001: 32]. Неслучайной оказалась и робость намёков на  желательность проведения неких «квалификационно-аттестационных мероприятий для различных  уровней государственной аттестации граждан» (на предмет их владения государственным языком РФ), установления ведомственными или отраслевыми актами «квалификационных или иных ограничительных требований, а д а п т и р у е м ы х  к                           д е й с т в и т е л ь н ы м  о б с т о я т е л ь с т в а м  в соответствии с законодательством» [Бенедиктов, Бердашкевич 2003 : 14]. В общем-то, этот исход неудивителен,    как, скажем, и то, что втуне осталось предложение установить специальное испытание по государственному языку, на котором ведётся судопроизводство (по примеру некоторых зарубежных стран), для претендентов на должность судьи при сдаче ими  квалификационного экзамена [Губаева  1998  : 51].

          Представляется излишне лаконичной формулировка п. 7 ч. 1 ст. 3 закона, регламентирующего  использование государственного языка «при написании наименований географических объектов, нанесении надписей на дорожные знаки»; может быть, следовало бы указать это в п. 1 той же части и статьи закона. Подобная детализация предусматривалась, например, в ст. 12 проекта, где более подробно говорилось о «написании именований географических объектов, надписей, дорожных и иных указателей».

        В п. 9 ч. 1 ст. 3 закона довольно подробно перечисляются органы СМИ, включённые в сферу обязательного использования государственного языка. Однако напомним: сегодня уже «никто не сомневается в том, что и печать, и радио, и телевидение образуют одну целостную систему» [Коньков 2002 :   5] – и, соответственно, единый «речевой массив – речевую систему СМИ» [там же]. В тексте данного пункта отсутствуют какие-либо упоминания о тех организациях телерадиовещания и периодических (а также иных) печатных изданиях, которые не являются ни общероссийскими, ни региональными, ни муниципальными и учреждаются частными лицами, их группами либо коммерческими (не государственными) организациями и функционируют в качестве таковых – т. е. «независимых» и т. п. Конечно, можно было бы предположить, что такие органы подразумеваются в п. 1 той же части и той же статьи закона среди «организаций всех форм собственности», но, во-первых, от текста закона можно было бы ожидать большей чёткости (если только не допустить в этом случае наличие вышеназванной «бескорыстной небрежности законодателя»). Во-вторых,  таким образом  производится, по-видимому, дифференциация целостной системы СМИ по не обозначенному буквально (открыто) признаку принадлежности какого-то печатного органа либо теле- или радиоканала тому или  иному владельцу (то есть: имеются «государственные», в которых следует о б я з а т е л ь н о                       и с п о л ь з о в а т ь  государственный язык РФ, —  и, с другой стороны, — иные, в которых использование этого языка                         о б я з а т е л ь н ы м  н е  я в л я е т с я). По каким-то причинам законодатель не смог (не пожелал?) учесть, что многие частные («независимые») теле – и радиокомпании ведут своё вещание на русском языке, на том же языке выходит и большое число периодических печатных изданий.

           Но вот они-то, оказывается (если, конечно, понимать пункт 9 ч. 1 ст. 3 закона буквально – а только так, наверное, и следует понимать текст закона), никак не обязаны соблюдать нормы современного русского литературного языка, защищать и поддерживать которые (как государственного) предназначен этот закон. Таким образом, из единого речевого массива совершенно неоправданно вырван компонент, весьма значительный  и по объёму, и по эффективности воздействия на аудиторию и формирования её речевой культуры и мировоззрения. Этот компонент очень важен и в том отношении, что большая (если не большая) часть потребляемой местной (региональной) аудиторией информации передаётся местными же  коммерческими  каналами.*

       В том же п. 9 ч. 1 ст. 3 закона сказано об исключении требования обязательно использовать государственный язык РФ в случаях, «если использование лексики, не соответствующей нормам государственного языка [т. е. нормам современного русского литературного языка – см. ч. 3 ст. 6 закона – А. В. ], является неотъемлемой частью художественного замысла».

    Понятие «художественного замысла» зачастую трактуется специалистами по-разному; считается также несомненной множественность  понимания авторского художественного замысла, который может  интерпретироваться  каждым адресатом (читателем, слушателем, зрителем произведения) субъективно и индивидуально: ведь роль адресата весьма активна, и понимание интенции (замысла) автора определяется рядом факторов (это и культурно-образовательный уровень адресата, и его жизненный опыт, и вкусовые пристрастия и предпочтения и проч. ). 

     Следует также заметить, что понятие «лексика, не соответствующая нормам [современного]   русского  [литературного] языка»  включает в себя весьма разнообразные элементы и даже целые пласты русского языка как языка национального – т. е. языка русской нации (а ведь об этом важнейшем обстоятельстве законодатель по каким-то причинам вообще не упоминает). В таком своём качестве русский язык содержит факты диалектные (а под ними лингвисты традиционно понимают явления как территориальных диалектов – местных народных говоров, так и социальных – жаргонов, арго, сленга), сниженно-просторечные, включая вульгарно-бранные (обсценные), устарелые (архаизмы) и др. Таким образом, здесь уместными были бы уточнения, чтó именно имеется в виду. 

      Согласно ч. 5. ст. 4, в целях защиты и поддержки государственного языка РФ федеральные органы государственной власти в рамках своей компетенции содействуют изучению русского языка за пределами РФ. Предусмотрительно и, конечно, в правовом отношении вполне логично ограничение «пределами компетенции», которое, по существу, провоцирует  правительства некоторых соседних государств – бывших союзных республик – на постепенное, как на («в») незалежной Украине, или одномоментное, как в могучей Латвии, исключение русского языка из образовательного процесса. Кроме того, надо принять во внимание и некоторые другие обстоятельства. Вовсе не случаен тот факт, что ещё  в 1994 г. представитель РФ в ООН был вынужден высказаться за расширение использования русского языка в работе этой международной организации (одним из шести официальных и рабочих языков которой он, между прочим, является), причём получил поддержку только от представителя Республики Беларусь, который осудил  наметившуюся дискриминацию русского языка в ООН и, начав своё выступление на английском, демонстративно продолжил его на русском [Новости. ТВ – 1. 17. 05. 94]. Конечно, причины  такого отношения к русскому языку, проявившегося даже в деятельности когда-то столь авторитетной международной организации, следует искать вовсе не в его лингвистических параметрах, как это иногда делается. 

        Федеральные органы государственной власти РФ, в соответствии с ч. 6 ст. 4 закона, «осуществляют государственную поддержку издания словарей и грамматик русского языка». Стоит вспомнить: проект закона предусматривал в целях соблюдения норм русского языка как государственного, что «правительство Российской Федерации осуществляет государственную поддержку мероприятий, направленных на сохранение чистоты русского языка как государственного языка Российской Федерации и повышение культуры речи, издание и переиздание словарей, справочников, грамматик и нормативных документов по русскому языку» [ч. 4 ст. 20].  Перечень изданий по русскому языку, получающих государственную поддержку, в тексте закона сокращён по сравнению с текстом проекта; любопытно, однако, что и в том, и в другом случае не упоминается об учебниках и учебных пособиях по русскому языку для образовательных  учреждений разных уровней и профилей. Можно считать такое упущение вероятной случайностью, если только не иметь в виду постоянную обширность рынка учебной литературы, который таким образом предоставляется в полное владение т. н.  «эффективному собственнику», т. е.  частному предпринимателю, наверное, заинтересованному не столько в качестве учебников, сколько в рентабельности своего предприятия. 

        Интересно, что в проекте закона, кроме того, что «государство обеспечивает гражданам Российской Федерации получение образования на русском языке как на государственном языке Российской Федерации в соответствии с законодательством Российской Федерации» (ч. 1 ст. 13) (т. е.  в любых, в том числе и в частных учебных заведениях), говорилось также: «В общеобразовательных учреждениях и образовательных учреждениях профессионального образования и з у ч е н и е  р у с с к о г о  я з ы к а  к а к   г о с  у д а р с т в е н н о г о  я з ы к а  Р о с с и й с к о й                 Ф е д е р а ц и и    я в л я е т с я  о б я з а т е л ь н ы м» (ч. 2 ст. 12 проекта; разбивка наша – А. В. ). Кажется, текст закона, в отличие от текста проекта, в п. 1 ч. 1 ст. 5 гораздо более близок лозунгу, провозглашённому  весьма популярным некогда автором: «Ни одной привилегии ни для одной нации, ни для одного языка!» [Ленин 1976: 122]. Однако если какой-то язык узаконен в статусе государственного, то, казалось бы, государство, в целях собственного нормального функционирования,  для безусловного обеспечения его знания гражданами должно было бы предусмотреть обязательность обучения этому языку – хотя бы  с учётом его интегрирующей роли.

                                                   ПЕРЕЙТИ К ОБСУЖДЕНИЮ

 

Литература

 Ахманова О. С. Словарь лингвистических терминов. – М., 1966. 

Бенедиктов Н. А., Бердашкевич А. П. О правовых основах государственной языковой политики // Мир русского слова. – 2003. - № 2. С. 9 – 19.

Васильев А. Д. Российская языковая политика 1991 — 2005 гг. Красноярск, 2008.

Губаева Т. В. Уважаемые юристы, учитесь говорить и писать по-русски // Российская юстиция. – 1998. -  № 8. – С. 50 – 51.

Золотарев А. С. Обвинительное заключение: структура, стиль и логика доказывания. – Екатеринбург, 1998. – 44 с.

Ивакина Н. Н. Профессиональная речь юриста. М., 1997.

Как слово наше отзовется. Понятия чести и достоинства, деловой репутации, оскорбления и ненормативности в текстах права и средств массовой информации // Российская юстиция. – 1998. - № 4. С. 43 – 45; № 5. С. 44 – 46; № 6. С. 45 – 47; № 7. – С. 47 — 48.

Комментарий к Конституции Российской Федерации. – 2-е изд., перераб. и доп. – М., 1996.

Коньков В. И. СМИ как речевая система // Мир русского слова. – 2002. – № 5. – С. 75 – 80.

Категория: Доклад с обсуждением на сайте | Добавил: brinevk (30.11.2010)
Просмотров: 1997 | Рейтинг: 0.0/0