Приветствую Вас Гость | RSS

Юрислингвистика: судебная лингвистическая экспертиза, лингвоконфликтология, юридико-лингвистическая герменевтика

Четверг, 17.08.2017, 04:41
Главная » Статьи » Конференция 2012 » Доклад с обсуждением на сайте

Кострова М.Б. Языковое выражение взаимосвязи уголовного и уголовно-процессуального права: должное и сущее
М.Б. Кострова[1]   

Языковое выражение взаимосвязи уголовного и уголовно-процессуального права: должное и сущее[2]   

 Аннотация. В статье рассматриваются исходные теоретические положения о взаимосвязи уголовного и уголовно-процессуального права и ее объективации в языковой форме; доказывается необходимость согласования языкового выражения нормативных предписаний уголовного и уголовно-процессуального законов. 

 The article views the basic theoretical provisions on the interrelation between the criminal law and the criminal procedure law and its objectivation in a linguistic form; proved the need to harmonize the language expression of the criminal and criminal procedure laws’ regulatory prescriptions. 

 Ключевые слова: взаимосвязь уголовного и уголовно-процессуального права, язык закона, уголовный закон, уголовно-процессуальный закон. 

 Keywords: the interrelation between the criminal law and the criminal procedure law, the language of law, criminal law, criminal procedure law.   

 Уголовное и уголовно-процессуальное право издавна именуются соответственно «материальное» и «процессуальное» уголовное право. В современный период развития наук криминального цикла к ряду немногочисленных доктринальных аксиом относится признание существования тесной взаимосвязи этих двух самостоятельных отраслей права (иногда эта взаимосвязь характеризуется как неразрывная, глобальная). 
 Традиционно в уголовно-правовой литературе пишут о соотносительности уголовно-процессуального и уголовного права как формы и содержания[3]; о том, что уголовно-процессуальное право представляет собой всего лишь форму существования, форму жизни материального (уголовного права)[4]. Созвучны вышеприведенным высказывания ученых-процессуалистов: уголовно-процессуальное право создает формы применения норм материального уголовного права[5]; уголовный процесс является формой применения уголовного закона[6]. Такой подход иногда радикализируется до признания уголовного права базой для права уголовно-процессуального, которое является вспомогательным[7], что, очевидно, основывается на подразделении норм на первичные (материальные) и вторичные (процессуальные) [Гредескул, 1917, с.3]. 
 Ссылки преимущественно на литературу учебного характера демонстрируют, что данный подход к пониманию взаимосвязи уголовного и уголовно-процессуального права закладывается в сознании юристов уже со студенческих лет. 
 Однако существуют минимум три момента, ставящие под сомнение абсолютность именно такого соотношения уголовного и уголовно-процессуального права. Во-первых, исторические факты свидетельствуют о том, что «…были эпохи полного отсутствия законодательных определений по уголовному праву материальному, но определения процессуальные появляются с первой страницы сознательной жизни народов» [Фойницкий, 1910, с.13], а смена типов (форм, моделей) уголовного процесса происходила вне прямой зависимости от изменчивости содержания материального уголовного права.
 Во-вторых, уголовно-процессуальное право, безусловно, имеет свои специфические отраслевые предмет и методы регулирования, при этом применение уголовно-правовых норм – не единственное назначение уголовного процесса (уголовного судопроизводства, производства по уголовному делу). Процессуальная форма призвана также обеспечить защиту личности от незаконного и необоснованного обвинения и осуждения, реабилитацию необоснованно подвергшихся уголовному преследованию (ст.6 Уголовно-процессуального кодекса РФ).
 В-третьих, уголовно-процессуальное право имеет и свое собственное содержание, не ограниченное прикладной к уголовному праву областью. В него, кроме того, включаются нормативные предписания «чисто» процедурного характера, никак не обусловленные материальным правом (о процессуальных сроках и процессуальных издержках, о территориальной подсудности уголовного дела, о мерах процессуального принуждения, за исключением мер пресечения, о ходатайствах и жалобах и т.п.).
 Не оспаривая действительно тесную взаимосвязь уголовного и уголовно-процессуального права, вместе с тем полагаем: изложенное позволяет подойти к выводу о том, что взаимосвязь уголовного и уголовно-процессуального права не столь прямолинейно подчинена диалектике соотношения содержания и формы, как это традиционно принято считать. Она проявляется в более сложной системе связей – генетической, функциональной, системно-структурной, причем на двух разных уровнях – внешнем и внутреннем.
 Объективация же этих связей происходит в текстах уголовного и уголовно-процессуального законов, в настоящее время – Уголовного кодекса РФ[8] (далее – УК) и Уголовно-процессуального кодекса РФ[9] (далее – УПК), каждый из которых, как и любой текст, имеет логическую и языковую составляющие[10].
 В дальнейших рассуждениях мы руководствуемся методологическими положениями философии, логики и лингвистики о соотношении языка и мышления: мышление и язык находятся в неразрывном органическом единстве; природа мышления как обобщенного и опосредованного отражения действительности, а также природа языка как формы выражения мышления, важнейшего средства общения, обмена мыслями между людьми, не могут быть поняты, если мышление и язык рассматривать изолированно, в отрыве друг от друга [Мышление и язык, 1957, аннотация и с.354]. Поэтому только в сугубо научных целях, для обозначения двух граней единой логико-языковой феноменологии законодательного текста возможно операциональное разделение его логической и языковой составляющей.
 В рамках настоящей статьи акцентируем внимание на языковом взаимодействии УК и УПК.
 Общая методологическая установка, на которой основывается авторская позиция, состоит в том, что естественный язык, представляющий собой «средство коммуникации между людьми, средство выражения их мыслей и чувств, систему звуковых, лексических и грамматических средств» [Будагов, 1976, с.33], в законодательстве выступает в качестве формы выражения содержания нормативных правовых предписаний. В настоящее время законодатель не имеет (и никогда не имел!) другой формы воплощения своего волеизъявления, нежели чем через естественный (для УК и УПК – русский) язык. Закон, будучи продуктом сознательно-волевой деятельности его автора-творца, становится открытым к познанию и реализации только тогда, когда обретает языковую форму.
 Поэтому первая и основная проблема, причем для обеих рассматриваемых отраслей законодательства (и в отдельности, и совместно, и более того – она присуща всем отраслям российского права), состоит во вхождении естественного языка в законодательные тексты. Их сугубо специфическое юридическое содержание может и должно формироваться только на основе единого лексического поля в рамках одного естественного (русского) языка. Вместе с тем, как справедливо отмечает филолог Н.Д. Голев, законодательные тексты строятся на основе естественного языка, но отношения с ним разнообразны и неоднозначны, проблема вхождения естественного языка в законодательные тексты (его адаптация в юридической сфере и обретение им новых значимостей) исключительно многогранна и сложна; в процессе эволютивной юридизации происходит все больший его отход от «статуса» естественного языка, но этот процесс не достигает абсолюта [Голев, 2000, с.22, 25].
  Ярким примером, иллюстрирующим отмеченную сложность (перечень подобных примеров может составить книгу внушительного объема), является общеупотребительное слово родственник, которое в данном в п.4 ст.5 УПК определении понятия близкие родственники превращается в собственный уголовно-процессуальный термин. В перечень лиц, являющихся близкими родственниками, УПК включает супруга и супругу, которые не являются родственниками в общеупотребительном значении потому, что они не находятся в родстве – отношении между людьми, создаваемом наличием общих ближайших предков [Толковый словарь русского языка, 1996, с.1874].
 Такое «неестественное» решение законодателя, видимо, вызвано соображением экономии текста закона, однако открытым остается вопрос: оправданно ли волевым путем устанавливать содержание термина, которое не соответствует нормам русского языка? Заметим также, что помимо несоответствия общеупотребительному толкованию, анализируемая дефиниция еще и сконструирована в ущерб единству терминологии смежных отраслей права. Конституция РФ (ст.51), Семейный кодекс РФ (ст.ст.2, 14) и УК РФ (ст.316) четко разделяют понятия близкий родственник и супруг. Так, согласно ст.14 Семейного кодекса РФ близкие родственники – это родственники по прямой восходящей и нисходящей линии (родители и дети, дедушка, бабушка, внуки), полнородные и неполнородные (имеющие общего отца или мать) братья и сестры. А супруги, в соответствии со ст.2 Семейного кодекса, являются членами семьи (к ним также относятся родители, дети (усыновители и усыновленные).
 Во-вторых, в рамках единого законодательного языка, как системы лексических и грамматических средств выражения нормативных предписаний, существуют отраслевые стилевые особенности, то есть определенная совокупность приемов использования языковых средств в законах разной отраслевой принадлежности. Соответственно, и языку уголовного закона, и языку уголовно-процессуального закона присущи особенности лексического состава и грамматического строя. Возникающий при этом вопрос об объеме взаимного согласования, полагаю, однозначно не решается, что можно проиллюстрировать на примере использования в УК и УПК одноименных терминов и соответствующих им понятий.
 К примеру, в УК (примечание к ст.139) содержится дефиниция термина жилище – «…индивидуальный жилой дом с входящими в него жилыми и нежилыми помещениями, жилое помещение независимо от формы собственности, входящее в жилищный фонд и пригодное для постоянного или временного проживания, а равно иное помещение или строение, не входящее в жилищный фонд, но предназначенные для временного проживания», отличающаяся только двумя подчеркнутыми словами от уголовно-процессуальной дефиниции «жилища» (п.10 ст.5 УПК).
 Вместо слов пригодное и предназначенное в УПК употребляется слово используемое. В обычном словоупотреблении жилище означает «помещение для жилья», отсюда видно, что уголовно-правовое значение термина жилище шире общеупотребительного и уголовно-процессуального. Но в нормативных предписаниях УК, где этот термин используется (ст.139 «Нарушение неприкосновенности жилища», п.«а» ч.3 ст.158 «кража, совершенная с незаконным проникновением в жилище», п.«в» ч.2 ст.161 «грабеж, совершенный с незаконным проникновением в жилище», ч.3 ст.162 «разбой, совершенный с незаконным проникновением в жилище»), такое расширение семантического поля является функционально оправданным. Для УПК же уголовно-правовая дефиниция не вполне пригодна, собственное уголовно-процессуальное определение в контексте ст.12 УПК «Неприкосновенность жилища» точнее отражает отраслевые уголовно-процессуальные реалии.
 Другой пример оправданного сужения значения термина иной отраслевой принадлежности – использование в УК термина потерпевший с ограничениями, вытекающими из текста УК.
 Потерпевшим, то есть участником уголовного судопроизводства, признанным таковым решением, оформленным постановлением дознавателя, следователя или суда, является «физическое лицо, которому преступлением причинен физический, имущественный, моральный вред, а также юридическое лицо в случае причинения преступлением вреда его имуществу и деловой репутации» (ст.42 УПК).
 В то же время по тексту УК в качестве обобщенных наименований носителя охраняемых уголовным законом прав и свобод, которым в результате совершения преступления может быть причинен вред, выступают пять терминов: человек, гражданин, личность, лицо, потерпевший, причем последний – исключительно в значении «физическое лицо». В значении же «потерпевший – юридическое лицо» УК использует термин организация, как правило, в составе словосочетаний причинение ущерба организации, нарушение прав и законных интересов организации.
 Как видим, в приведенных случаях несовпадение (неполное совпадение) лексических значений терминов и содержания предписаний-дефиниций является эффективным средством отраслевого уточнения.
 Существует, однако, масса примеров противоположного языкового взаимодействия УК и УПК – рассогласованности, образования логико-языковых дефектов. Причем наблюдается такая рассогласованность в обоих направлениях – и при формировании содержания уголовно-процессуальных предписаний на основе УК, и при формировании содержания уголовно-правовых предписаний на основе УПК.
 Например, ч.2 ст.148 УПК предписывается «…рассмотреть вопрос о возбуждении уголовного дела за заведомо ложный донос в отношении лица, заявившего или распространившего ложное сообщение о преступлении». Тем самым здесь УПК под одним наименованием «заведомо ложный донос» смешивает два разных преступления, предусмотренных УК, – ст.306 «Заведомо ложный донос» (описание действия: сообщение заведомо ложных сведений) и ч.ч.4, 5 ст.128¹ «Клевета» (описание действия: распространение заведомо ложных сведений).
 Языковая рассогласованность обратного направления – при формировании уголовно-правовых предписаний на основе УПК, наблюдается, в частности, в ст.295 УК «Посягательство на жизнь лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование» и в ч.2 ст.296 УК «Угроза или насильственные действия в связи с осуществлением правосудия или производством предварительного расследования». Диспозиции данных статей являются бланкетными, так как для конкретизации круга потерпевших отсылают к иным отраслям законодательства, в том числе и уголовно-процессуального. Но используемая в настоящее время в ст.295 и в ч.2 ст.296 УК бланкетная терминология не вполне соответствует действующему УПК. Частично эта терминология является устаревшей (в УК – лицо, производящее дознание, а в УПК – дознаватель; в УК – судебный исполнитель, а в УПК – судебный пристав-исполнитель). Кроме того, современные формулировки ст.295 и ч.2 ст.296 УК не включают в число потерпевших такие процессуальные фигуры, как руководитель следственного органа и начальник подразделения дознания, которые, в соответствии с УПК, не только наделены собственными широкими процессуальными полномочиями при производстве предварительного расследования, но и вправе возбудить уголовное дело, принять его к своему производству и произвести предварительное следствие или дознание в полном объеме, обладая при этом полномочиями следователя или руководителя следственной группы, либо полномочиями дознавателя (ч.2 ст.39, ч.2 ст.40¹). То есть языковое выражение в ст.295 и в ч.2 ст.296 УК круга потерпевших от рассматриваемых преступлений не полностью отражает реалии современного уголовного процесса, тем самым выводя за рамки этого круга ряд важных процессуальных фигур.
 Изложенное лишь в малой степени, но с очевидностью свидетельствует о сложности языкового взаимодействия уголовного и уголовно-процессуального законодательства, и вместе с тем позволяет наметить ряд исходных теоретических основ такого взаимодействия.
 1. С учетом сложной системы взаимосвязи уголовного и уголовно-процессуального права (генетической, функциональной, системно-структурной, содержательно-формальной) не существует единого подхода к установлению необходимости или отсутствию таковой в согласовании языкового выражения нормативных предписаний уголовного и уголовно-процессуального законов.
 2. Необходимость или отсутствие таковой в согласовании языкового выражения находятся в зависимости от содержательной производности или непроизводности конкретного нормативного предписания закона одной отраслевой принадлежности от закона иной отраслевой принадлежности. При этом производность конкретного нормативного предписания обусловливается наличием его первичного «напарника» (в языковом аспекте – семантической предпосылки) в законе иной отраслевой принадлежности, непроизводность, соответственно, определяется по отсутствию такового. Содержательная принадлежность конкретного нормативного предписания к числу первичных, в свою очередь, устанавливается с учетом разделения компетенций материального и процессуального уголовного права.
 3. В своем отраслевом поле, ограниченном предметом правового регулирования, уголовно-процессуальный закон свободен в языковом выражении собственно процедурных правил – порядка осуществления процессуальных действий, не оказывающих влияние на решение вопросов материального права (например, в части мер принуждения, за исключением мер пресечения, правил доказывания и т.п.). Языковое выражение уголовно-процессуальных предписаний об удостоверяющих эти действия процессуальных актах (например, о протоколах, в которых удостоверяются факт производства, содержание и результаты следственных действий) также не требует согласования с уголовно-правовыми предписаниями.
 4. Семантически производными уголовно-процессуальными предписаниями следует считать все те, содержание которых основывается на материально-правовых предпосылках. При регламентации таких предписаний, в особенности процедурных правил принятия и содержания процессуальных решений материально-правового характера (то есть влекущих уголовно-правовые последствия), уголовно-процессуальный закон должен занимать подчиненную позицию: он обязан дословно воспроизводить терминологию уголовного закона, а также языковыми средствами адекватно выражать общий смысл уголовно-правового предписания – своего иноотраслевого «напарника». К числу таких процессуальных решений базового материально-правового характера относятся, в частности, следующие: о наличии или отсутствии основания уголовной ответственности, и, соответственно, о преступности или непреступности совершенного общественно опасного деяния, запрещенного уголовным законом; о неподлежании уголовной ответственности; об освобождении от уголовной ответственности; об освобождении от наказания; о назначении наказания лицу, совершившему преступление; об иных уголовно-правовых последствиях совершения общественно опасного деяния, запрещенного уголовным законом (например, о применении принудительных мер медицинского характера).
 5. Взаимное согласование требуется, прежде всего, при использовании понятийно-терминологического аппарата одной отрасли в другой, при этом оно быть взаимным, то есть осуществляться по двум направлениям: и при использовании понятийно-терминологического аппарата УК в УПК, и наоборот, – при использовании понятийно-терминологического аппарата УПК в УК.
 6. В бланкетных нормативных предписаниях закона одной отраслевой принадлежности, сформулированных путем прямой или подразумеваемой отсылки к закону иной отраслевой принадлежности, следует употреблять только ту терминологию, которая принята в актуальной редакции закона-«бланка». 
Таковы, как представляется, исходные теоретические положения, позволяющие обеспечить языковое взаимодействие уголовного и уголовно-процессуального права.
  Заметим, что они сформулированы с позиций должного.
 С позиций сущего – они далеко не всегда учитываются законодателем. Практика кодифицированного и текущего законотворчества показывает, что рассогласованность языкового выражения нормативных предписаний законов разной отраслевой принадлежности – явление достаточно распространенное и далеко не всегда «безобидное». Отсутствие системного межотраслевого подхода к формированию и адекватному языковому выражению корреспондирующих нормативных предписаний уголовного и уголовно-процессуального законов ведет к их рассогласованности, и, как крайне негативный вариант, – к возникновению межотраслевых коллизий.
 Коллизии в теории права определяются как расхождение содержания (столкновение) двух или более формально действующих нормативных актов, изданных по одному и тому же вопросу. В практическом плане такое положение имеет минимум два негативных последствия.
 Во-первых, оно создает ситуации законодательной неопределенности, и уяснение в процессе правоприменения содержания уголовно-правовых и уголовно-процессуальных предписаний, сформулированных со смысловым расхождением, весьма проблематично. В связи с этим правоприменители вынуждены искать авторитетные ориентиры – обращаться к доктрине уголовного права, разъяснениям, содержащимся в постановлениях Пленума Верховного Суда РФ, в обзорах и обобщениях судебной практики по уголовным делам, к судебному прецеденту. Но и эти обращения далеко не всегда дают искомый результат – единообразное толкование нормативных предписаний, способствующее формированию единой судебной практики по уголовным делам.
 Во-вторых, что вытекает из первого, отсутствие единой судебной практики по уголовным делам на всей территории России не способно обеспечить реализацию в уголовном судопроизводстве конституционно-правовых и отраслевых принципов законности и равенства всех перед законом и судом (ст.ст.15, 19 Конституции РФ; ст.3, 4 УК; ст.ст.1, 7 УПК).
 Не имея возможности в рамках настоящей статьи проанализировать все имеющиеся на сегодняшний день проявления языковой рассогласованности нормативных предписаний уголовного и уголовно-процессуального законов, затрону лишь несколько.
 1. Языковое выражение нормативного предписания, закрепленного в ст.436 УПК, искажает уголовно-правовую природу соучастия в преступлении. По УК соучастием в преступлении признается умышленное совместное участие двух или более лиц в совершении умышленного преступления (ст.32). Соответственно, термином «соучастник» в УК обозначается вменяемое физическое лицо, достигшее возраста, с которого наступает уголовная ответственность (ст.19 УК), то есть лицо, отвечающее признакам субъекта преступления. Однако в ст.436 УПК, вопреки УК, термином «соучастник» обозначается невменяемое лицо (формулировка: «если в ходе предварительного расследования по уголовному делу о преступлении, совершенном в соучастии, будет установлено, что кто-либо из соучастников совершил деяние в состоянии невменяемости»). Но невменяемый, согласно УК (ст.19, 21), не будучи субъектом преступления, не может совершить преступление, ни единолично, ни совместно с другими лицами, соответственно, не может быть соучастником.
 Такое несоответствие уголовному закону языкового выражения нормативного предписания, содержащегося в ст.436 УПК, как думается, является одной из причин нестабильности практики квалификации преступлений, совершенных субъектом преступления совместно с невменяемым лицом (лицами), не подлежащим уголовной ответственности (вторая причина – неопределенность содержания термина «лица» в ч.2 ст.35 УК). В одних случаях такие преступления не признаются совершенными группой лиц по предварительному сговору[11], то есть в соучастии. Так, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ исключила из приговора Московского городского суда осуждение Назарова за совершение преступлений группой лиц по предварительному сговору с Никитенко, не подлежавшим уголовной ответственности в силу ст.21 УК РФ[12]. Но встречаются и противоположные решения. Например, в кассационном определении Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ от 29 октября 2008г. №81-О08-87 указано: «Правильно установленным в суде фактическим обстоятельствам дела дана верная юридическая оценка... Характер совершенных ею действий свидетельствует об умысле Мильбергер Ю.С. на убийство (квалифицирующий признак убийства, совершенного группой лиц с участием невменяемого лица, никем не оспаривается, правильность данного вывода основана на положениях ст.ст.32, 33 и 35 УК РФ)»[13].
 2. Отсутствие языковой согласованности нормативных предписаний УК и УПК проявляется также во включении в ч.1 ст.28¹ УПК дополнительного условия прекращения уголовного преследования по делам о налоговых преступлениях – возмещения в полном объеме ущерба, причиненного бюджетной системе РФ в результате преступления, только до назначения судебного заседания, в то время как в УК выделенное курсивом процессуальное условие не содержится. В ч.1 ст.761 УК закреплено: «Лицо, впервые совершившее преступление, предусмотренное статьями 198 - 1991 настоящего Кодекса, освобождается от уголовной ответственности, если ущерб, причиненный бюджетной системе РФ в результате преступления, возмещен в полном объеме». Не обнаруживается указанное процессуальное условие и в примечаниях к ст.ст.198 и 199 УК, устанавливающих специальные основания освобождения от уголовной ответственности лиц, совершивших налоговые преступления.
 По УК освобождение от уголовной ответственности означает отказ государства от реализации уголовной ответственности, выраженной в обвинительном приговоре суда, то есть отказ от осуждения. Применительно к уголовному судопроизводству это означает, что освобождение от уголовной ответственности возможно на любых его стадиях, вплоть до окончания производства в суде первой инстанции до момента постановления обвинительного приговора. Однако ч.1 ст.28¹ УПК ограничивает данную уголовным законом возможность избежать уголовной ответственности путем добровольного погашения налоговой задолженности моментом назначения судебного заседания.
 Таким образом, приведенные примеры доказывают, что языковое выражение нормативных предписаний УПК не должно искажать содержание уголовно-правовых предписаний при установлении процедуры их применения, иной подход ведет к возникновению межотраслевых коллизий. 
 Справедливости ради следует заметить, что и УК не всегда последователен в языковом согласовании своих бланкетных нормативных предписаний, сформулированных путем отсылки к УПК, используя лексику, не принятую в УПК.
 Так, в ч.3 ст.78 УК основанием приостановления течения сроков давности признается уклонение лица, совершившего преступление, от следствия и суда. При том, что уголовный закон не раскрывает значение составного термина «уклонение от следствия и суда», включение в него составляющих «следствие» и «суд» указывает на то, что его содержание должно формироваться на основе уголовно-процессуальных предписаний. Примечательно, что практически все авторы, определяя материально-правовое содержание термина «уклонение от следствия или суда», конкретизируют его путем обращения к уголовно-процессуальному закону. С таким подходом согласиться можно, но с оговоркой: сделать это весьма непросто, так как в УПК не обнаруживается термина «уклонение от следствия и суда» в смысловом значении, соответствующем УК. В УПК используются производные составного термина «сокрытие от следствия или суда» (варианты: сокрытие от органов дознания, следствия или суда; сокрытие от дознания, предварительного следствия или суда; сокрытие от органов предварительного расследования или от суда; сокрытие от следствия; сокрытие от суда) с указанием на процессуальный статус скрывшегося лица – подозреваемый, обвиняемый, подсудимый (п.36¹ ст.5, п.1 ч.1 ст.97, п.4 ч.1 ст.108, п.2 ч.1 ст.208, п.2 ч.2 ст.209, п.1 ч.1 ст.238, ч.2 ст.238, ч.3 ст.253).
 Тем не менее, изучение работ теоретиков уголовного права и ученых-процессуалистов, показывает, что понятие, обозначаемое составным термином «уклонение от следствия или суда», применительно к нуждам ст.78 УК рассматривается с привлечением нормативного материала УПК, при этом существует большой простор суждений в определении данного понятия. 
 Теоретические споры ведутся по поводу процессуального статуса уклоняющегося лица и, соответственно, стадии уголовного судопроизводства, на которой возможно уклонение от следствия или суда. Одни авторы включают в круг «уклоняющихся» только обвиняемого или подсудимого (см., например: Аликперов, 1999, с.12), другие добавляют в него подозреваемого (см., например: Закирова, 2004, с.78-79), третьи – лицо, вызванное, но не явившееся для допроса в связи с совершением им преступления (см., например: Новиков, 2003, с.152). Четвертые, без указания на процессуальный статус лица, пишут о его специальных действиях, направленных на уклонение от уголовной ответственности (изменение адреса, фамилии и др.), вынуждающих следственные органы вести его розыск[14].
 Учитывая, что за термином стоит понятие, а оно, в свою очередь, отражает явление действительности, безобидная, на первый взгляд, рассогласованность терминологии УК и УПК, а также отсутствие соответствующих законодательных дефиниций в данном случае имеют своим следствием отсутствие единой судебной практики по уголовным делам.
 Даже в практике Верховного Суда РФ пока нет единообразного решения данного вопроса. Для признания лица уклоняющимся от следствия и суда в основном используется совокупность двух критериев. Первый – фактические данные о поведении подозреваемого, обвиняемого, в том числе и подсудимого, свидетельствующие о сокрытии от органов следствия (варианты: от правоохранительных органов, от суда), в частности, отсутствие постоянного места жительства, частая смена мест проживания, неполучение после утраты паспорта, отъезд в неизвестном направлении, выезд на территорию другого государства, называние себя другим именем, неявка в судебное заседание, дача ложных показаний о своей личности после задержания, второй – объявление его в розыск[15].
 Однако встречаются решения о признании лица уклоняющимся от следствия и суда на основании только одного из указанных критериев – объявления подозреваемого, обвиняемого, в том числе и подсудимого в розыск[16] либо фактических данных о сокрытии обвиняемого от следствия[17]. Верховный суд Республики Башкортостан, например, дает следующее разъяснение: «Под уклонением от следствия и суда следует понимать любые умышленные действия, совершенные лицом, которое подозревается или обвиняется в совершении преступления, с целью избежать уголовной ответственности за содеянное, например, перемена места жительства, изменение фамилии, проживание по поддельным документам и т.п.»[18].
 Необходимо отметить, что анализируемый вопрос был предметом рассмотрения Конституционного Суда РФ, однако его позиция непоследовательна. Так, Конституционный Суд РФ связывает понятие «уклонение от следствия или суда» в одном случае только с процессуальным статусом лица – подозреваемого или обвиняемого в совокупности с фактическими данными о его поведении[19], в другом – с объявлением подозреваемого, обвиняемого в розыск[20].
 В целом изложенное в настоящем докладе позволяет не только выявить сложности языкового взаимодействия уголовного и уголовно-процессуального законодательства, но и одновременно характеризует сложности, которые возникают в процессе законотворчества, которые следовало бы учесть еще на стадии разработки уголовного и уголовно-процессуального законов. На современном этапе, как представляется, требуется проведение комплексной логико-лингво-стилистической экспертизы, основной целью которой является устранение понятийно-терминологических дефектов в УК и в УПК, согласование языкового выражения корреспондирующих нормативных предписаний.

   
 СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ   
 Аликперов Х. Освобождение от уголовной ответственности в связи с истечением сроков давности //Законность. 1999. №8. 
 Будагов Р.А. Человек и его язык. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1976. 
 Гальперин И.Р. Текст как объект лингвистического исследования. М., 1981. 
Голев Н.Д. Юридизация естественного языка как юрислингвистическая проблема //Юрислингвистика-2: Русский язык в его естественном и юридическом бытии: Межвуз. сб. науч. тр. /Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул: Изд-во Алтайского гос. ун-та, 2000. 
 Гредескул Н.А. Процессуальное право. СПб., 1917. 
 Закирова Э.Ф. Приостановление предварительного следствия в случае, когда подозреваемый или обвиняемый скрылся от следствия или место его нахождения не установлено по иным причинам. Дисс… к.ю.н. Ижевск, 2004. Мышление и язык /Под ред. Д.П. Горского. М., 1957. 
 Новиков В.А. Освобождение от уголовной ответственности. Дисс… к.ю.н. Краснодар, 2003. Полный курс уголовного права: В 5 т. /Под ред. А.И. Коробеева. Т.1: Преступление и наказание. СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2008. 
 Толковый словарь русского языка /Под. ред. Д.Н. Ушакова. М., 1996. Т.3. 
Уголовное право России. Общая часть: Учебник для вузов /Под ред. Н.Ф. Кузнецовой, И.М. Тяжковой. М.: ИКД Зерцало-М, 2004. 
 Уголовное право. Общая часть: учебник для бакалавров /Под ред. А.И. Чучаева. М.: Проспект, 2012. 
 Уголовное право России. Общая часть: Учебник /Под ред. Ф.Р. Сундурова, И.А. Тарханова. М.: Статут, 2009 [Электронный ресурс]. Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс». 
 Уголовное право. Общая и Особенная части: Учебник для вузов /Под ред. Н.Г. Кадникова. М.: Городец, 2006 [Электронный ресурс]. Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс».
 Уголовное право Российской Федерации. Общая часть: Учебник /Под ред. Л.В. Иногамовой-Хегай, А.И. Рарога, А.И. Чучаева. М.: Контракт, Инфра-М, 2008 [Электронный ресурс]. Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс».  
Уголовное право. Общая часть: Учебник /Отв. ред. И.Я. Козаченко. М.: Норма, 2008. Уголовный процесс: учебник /А.В. Смирнов, К.Б. Калиновский; под общ. ред. А.В. Смирнова. М.: КНОРУС, 2008. 
 Уголовный процесс: Учебник для вузов /Под ред. В.И. Радченко. М.: Юстицинформ, 2006 [Электронный ресурс]. Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс. 
 Фойницкий И.Я. Курс уголовного судопроизводства. Т.1. СПб., 1910 /СПб.: «Альфа», 1996. 

 [1] Марина Борисовна Кострова, кандидат юридических наук, доцент кафедры уголовного права и процесса Института права Башкирского государственного университета. 
 [2] Исследование выполнено при поддержке Министерства образования и науки Российской Федерации, соглашение 14.B37.21.0551 «Взаимосвязь уголовного и уголовно-процессуального права». The study was supported by The Ministry of education and science of Russia, project 14.B37.21.0551. 
 [3] См., например: Уголовное право России. Общая часть: Учебник для вузов /Под ред. Н.Ф. Кузнецовой, И.М. Тяжковой. М.: ИКД Зерцало-М, 2004. С.6; Уголовное право. Общая часть: учебник для бакалавров /Под ред. А.И. Чучаева. М.: Проспект, 2012. С.12; Уголовное право России. Общая часть: Учебник /Под ред. Ф.Р. Сундурова, И.А. Тарханова. М.: Статут, 2009 [Электронный ресурс]. Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс».  
[4] См., например: Полный курс уголовного права: В 5 т. /Под ред. А.И. Коробеева. Т.1: Преступление и наказание. СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2008. С.29; Уголовное право. Общая и Особенная части: Учебник для вузов /Под ред. Н.Г. Кадникова. М.: Городец, 2006 [Электронный ресурс]. Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс».  
[5] Уголовный процесс: учебник /А.В. Смирнов, К.Б. Калиновский; под общ. ред. А.В. Смирнова. М.: КНОРУС, 2008. С.43. 
 [6] Уголовный процесс: Учебник для вузов /Под ред. В.И. Радченко. М.: Юстицинформ, 2006 [Электронный ресурс]. Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс. 
 [7] Уголовное право Российской Федерации. Общая часть: Учебник /Под ред. Л.В. Иногамовой-Хегай, А.И. Рарога, А.И. Чучаева. М.: Контракт, Инфра-М, 2008 [Электронный ресурс]. Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс».  
[8] Уголовный кодекс РФ 1996 года (с изменениями и дополнениями, последние внесены Федеральным законом от 12 ноября 2012г. №190-ФЗ) //Собрание законодательства РФ. 1996. №25. Ст.2954; Официальный интернет-портал правовой информации [Электронный ресурс]. URL: http://www.pravo.gov.ru (дата обращения: 15.11.2012). 
 [9] Уголовно-процессуальный кодекс РФ 2001 года (с изменениями и дополнениями, последние внесены Федеральными законами от 12 ноября 2012г. №190-ФЗ) //Собрание законодательства РФ. 2001. №52 (ч.I). Ст.4921; Официальный интернет-портал правовой информации [Электронный ресурс]. URL: http://www.pravo.gov.ru (дата обращения: 15.11.2012). 
 [10] В теории текста существует около 300 определений понятия «текст», наиболее же приемлемым для целей юриспруденции можно признать определение, данное И.Р. Гальпериным, в котором указывается на присутствие в тексте разных типов логической, лексической, грамматической, стилистической связи (см.: Гальперин И.Р. Текст как объект лингвистического исследования. М., 1981. С.18). Три из их числа - лексика, грамматика и стилистика имеют языковую феноменологию. 
 [11] См., например: Определение Верховного Суда РФ от 8 июня 2010г. №48-О10-46. Документ опубликован не был. Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс». 
 [12] Обзор кассационной практики Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации за 2003 год //Бюллетень Верховного Суда РФ. 2004. №9. 
 [13] Документ опубликован не был. Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс». 
 [14] См., например: Уголовное право. Общая часть: Учебник /Отв. ред. И.Я. Козаченко. М.: Норма, 2008. С.605. 
 [15] См., например: Кассационные определения Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ от 22 апреля 2010г. №41-010-32; от 13 апреля 2011г. №5-О11-72; от 26 июля 2011г. №43-О11-29; от 18 июля 2012г. №16-О12-32; от 12 июля 2012г. №5-О12-45. Документы опубликованы не были. Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс». 
 [16] См., например: Кассационное определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ от 23 июня 2010г. по делу №5-О10-151, постановление Президиума Верховного Суда РФ от 27 июня 2012г. №76П12. Документы опубликованы не были. Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс». 
 [17] Кассационное определение Верховного Суда РФ от 17 июля 2012 №75-О12-10. Документ опубликован не был. Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс». 
 [18] Обобщение судебной практики прекращения уголовных дел судами Республики Башкортостан в 2010 году //Судебный Вестник Башкортостана. 2011. № 2(19). С.21. 
 [19] Определение Конституционного Суда РФ от 19 июня 2007г. №591-О-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданки Фирсовой Марии Александровны на нарушение ее конституционных прав пунктом «а» части первой статьи 78 Уголовного кодекса Российской Федерации» //Конституционное правосудие в странах СНГ и Балтии. 2007. №25 (специальный выпуск). С.17-19. 
 [20] Определение Конституционного Суда РФ от 20 марта 2007г. №225-О-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Поповского Максима Александровича на нарушение его конституционных прав частью третьей статьи 78 Уголовного кодекса Российской Федерации». Документ опубликован не был. Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс».
Категория: Доклад с обсуждением на сайте | Добавил: КМБ (03.12.2012)
Просмотров: 1185 | Рейтинг: 0.0/0