Приветствую Вас Гость | RSS

Юрислингвистика: судебная лингвистическая экспертиза, лингвоконфликтология, юридико-лингвистическая герменевтика

Вторник, 27.06.2017, 23:58
Главная » Статьи » Конференция 2012 » Доклад с обсуждением на сайте

Иваненко Г.С. Утверждение о факте: форма и содержание.

Г.С. Иваненко[1]

Утверждение о факте: форма и содержание

Аннотация. Рассматривается понятие "утверждение о факте" как юрислингвистическая категория, функционирующая в процессах о защите чести, достоинства, деловой репутации. Предлагается взгляд сквозь призму классической филологической корреляции форма/содержание.

Ключевые слова: утверждение о факте, мнение, предположение, информация, сведение, средство выражения, имплицитное, эксплицитное.

Abstract. The article discusses the concept of "statement of fact" as the legal-linguistic category, which operates in the process of protection of honor, dignity and business reputation. It is proposed to consider the notion from the standpoint of philological correlation form / content.

Keywords: statement of fact, opinions, assumption, information, data, a means of expression, the implicit, the explicit.

Одним из актуальных вопросов методического характера в области лингвистической экспертологии по-прежнему остается разграничение фактуальной и оценочной информации. Безусловно, разработки этой проблемы [Бринев , 2009 Обелюнас, 2012 , Карагодин, 2010]  раскрывают все новые ее аспекты. Однако и на теоретическом уровне, и тем более в практике применения уже имеющихся теоретических взглядов наблюдается оживленная дискуссия,   которая обнажает все большее количество неочевидностей, обсуждение которых и есть, на наш взгляд, суть научной мысли.  

Вопрос терминологии. Названия противопоставленных категорий условны и имеют синонимы. Фактуальную информацию называют также  событийной, оценку ассоциируют  с мнением, хотя, как представляется, это различные проявления субъективизма. Обозначенная антиномия рассматривается также как противопоставление сведения (сообщения) и суждения. Не ставя цель в настоящем материале выработать терминологический аппарат по данному вопросу, остановимся на вошедших в практику описанных номинациях, понимая их как диспозицию информации, представленной как объективное отражение действительности и информации, представленной как субъективное мнение, предположение, восприятие, оценка.

В настоящем материале поднимем следующие вопросы: что в рамках обозначенной проблемы дифференциации фактуального и оценочного понимается под  формой, а что под содержанием? Как соотносятся форма и содержание?  

Отправной точкой для изложенных в статье размышлений по обозначенным вопросам послужила дискуссия, развернувшаяся при обсуждении статьи А.А. Карагодина «Утверждение о факте в прагматическом аспекте» [Карагодин, 2010].

Оттолкнемся от утверждения автора статьи, сделанного им в скобках, что указывает на очевидность, в его понимании, выражаемой мысли: «…(напомним, что на соответствие действительности проверяются только утверждения о факте, а вопросительные высказывания и высказывания, содержащие оценку или выражающие мнение говорящего, не проверяются)»  [Карагодин, 2010]. Из такой постановки вопроса следует, что противопоставляются категория «утверждение о факте» и «вопросительные высказывания», которые находятся по одну сторону баррикад с оценкой и мнением.

Далее в ходе дискуссии проблема обозначается все более четко. Автор статьи задает вопрос:  «Какова необходимость установления лингвистом предложенных в Постановлении форм выражения информации? (речь идет о дифференциации утверждений о фактах и мнений) Так ли важна здесь форма, как, например, в случае оскорбления?) Или он может ограничиться указанием фактитивной и оценочной информации в тексте? У меня такой вопрос возникает потому, что я столкнулся с методиками (конечно, насколько я их правильно понимаю) разграничения (например, в работах Г.С. Иваненко), где понятие формы выражения информации как бы игнорируется: вычленяется фактитивная информация, например, в вопросительных по форме высказываниях (в вопросе «Что Х делал у убитого в ночь трагедии?» содержит скрытое утверждение «Х был у убитого в ночь убийства») или, например, в побудительных предложениях («Постесняйтесь хотя бы на саморекламу тратить отобранные у детей деньги»). В приведенных примерах вербализованные, но не открытые, а скрытые утверждения, передающие скорее имплицитную информацию, которая не всеми носителями русского языка может восприниматься (вычленяться из текста), а значит закономерно возникает еще один вопрос: может ли порочить такая информация, даже если она является фактитивной (об этом также говорится в докладе А.Н. Баранова, выставленном в рубрике «Стендовый доклад»)?» (выделено автором настоящей статьи Иваненко) [Карагодин 2011].

Из вопроса следует: указание фактитивной и оценочной информации в тексте воспринимается как некий меньший элемент по сравнению с анализом формы, что вытекает из слова «ограничиться».  Фактивная информация в побудительных и вопросительных предложениях представляется имплицитной и высказываются сомнения в аспекте перспективы  оценки ее  как порочащей.

Ответ Т. Губаевой еще более актуализирует рассматриваемую проблему: «Строго говоря, то есть основываясь исключительно на языковой форме, мы ни вопросы, ни побуждения (я о приведенных Вами примерах) не можем рассматривать как фактологическую информацию. Ведь вопрос означает, что задающий его как раз и не располагает какой-либо информацией, фактом - потому и спрашивает о нем. То есть нет факта, мы только узнать о нем хотим. То же и побудительные высказывания - ну нет этого, в реальности, мы пока только побуждаем к этому. Риторические вопросы - другое, это как раз прием усиления утвердительности высказывания, и мы как эксперты всегда можем наглядно продемонстриовать, как этот прием создан и работает. Полагаю (и тому подтверждение приведенная позиция суда), порочить может только утверждение о фактах. Потому суду и важно утановить эту форму выражения мысли. То есть форма тоже важна, но немного в другом ключе, чем при оскорблении» [Губаева, 2011].

Ответ демонстрирует отождествление или, как минимум, сближение  автором понятий «утверждение о факте» из законодательной сферы о защите чести и достоинства и грамматической категории «утверждение» в ее противопоставленности вопросу и побуждению.

Предлагаем следующие взгляды на обозначенные в дискуссии проблемы.

Только ли утверждение о фактах может признаваться порочащей информацией?

Размышления лингвиста, выполняющего судебное исследование, по этому вопросу не имеют определяющего значения. Потому и выделяется специфическая межпредметная область – юрислингвистика, что две научные дисциплины во взаимодействии вырабатывают концептуальные позиции по вопросам, требующим совместного решения. Но в различных направлениях этого сотрудничества одна из дисциплин является маяком, а вторая – идущим к нему кораблем. В экспертологии лингвистическое исследование является доказательным средством, которое суд использует для соотнесения выявленных языковых/ речевых фактов с нормой закона. Поэтому доминантами в этих вопросах являются формулировки, содержащиеся в законе. В Постановлении от 24.02.2005. четко сказано, что признаваться порочащими могут только утверждения о фактах, и согласие  или несогласие лингвистов с этой нормой не имеет в практическом лингвоэкспертном плане никакого значения. Другое дело – что понимать под «утверждением о факте», эта плоскость как раз открыта для дискуссии.

Что такое «утверждение о факте? Выяснение конкретного наполнения понятия «утверждение о факте» при его функционировании в судебном процессе – практически необходимая задача, предполагающая лингвистическое толкование закона. Решение этой задачи требует, на наш взгляд,  нахождения в русле современных взглядов на язык. Не следует забывать, что речевые формулировки создаются в определенных условиях (ситуативный контекст), опираются на житейские познания и здравый смысл (пресуппозиции), включаются в контекст.  Для осмысления законодательной формулировки необходимо сначала оторваться от замкнутого в самом себе лингвистического теоретизирования и понять, что интересует участников процесса, когда они спрашивают у лингвиста: содержится ли в тексте негативная информация о ком-либо, представленная как утверждение о факте? Сам конфликт произошел не в лингвистической, а в информационной плоскости. С точки зрения здравого смысла очевидно, что истца волнует, какая информация о нем распространена. Что именно узнали о нем читатели (слушатели, зрители)?  Ни составители закона, ни участники процесса не мыслят лингвистическими терминами, в свете законодательной оппозиции вскрывается сущность явления: сообщено ли читателям, что истец убил, украл, обманул (как факт), или же им сообщено, что автор статьи считает его не очень умным человеком, издавшим неправильные, с его точки зрения, приказы (мнение). Финальной точкой всех рассуждений и поисков и суда, и лингвиста (ов) должно стать создание картины типового, массового понимания текста по законам языка. Именно выявление заложенного в тексте смысла – цель любого филологического (лингвистического) анализа, и категория смысла имеет явно не грамматическую природу. Все стилистические средства, текстовые категории, сопровождающие текст видео-аудио-фоторяды, ситуативный контекст, затекстовые знания участников речевого взаимодейсвтия формируют тот феномен, который называется смыслом.

В свете законодательной дифференциации информации на два типа  утверждение о факте  -- мнение именно эта оппозиция (при очевидности негатива и отнесенности к истцу) является основной при рассмотрении конфликтного текста. Законодатель не оперирует грамматическими категориями, при рассмотрении информационного конфликта используемые понятия имеют информационную природу.

В свете такого подхода  утверждение о факте – такая информация, которая представлена как объективная реальность, мнение – информация, которая представлена как субъективное представление о действительности. Таким образом, на наш взгляд, первым шагом в решении методической проблемы дифференциации сведений (сообщений) на две обозначенные категории является признание содержательной, информационной, логической  природы такой дифференциации.

Как соотносится форма и содержание?

Второй же шаг – соотнесение информационной сущности с лингвистическими категориями, поиск средств реализации и критериев квалификации обеих противопоставленных групп. Размышления лингвиста на выходе должны привести к пониманию, передана ли информация как объективная или как субъективная. Но вывод о смысле, о сути информации не может быть в экспертном исследовании интуитивным. Форма не просто «тоже нужна». Форма –  это воплощение содержания. Форма – это улика, по которой устанавливается содержательная сущность произошедшего. Форма – это объект анализа, результаты которого приведут к содержательным выводам.   Установление отнесения выраженной информации к одной из противопоставленных категорий – конечный итог размышлений лингвиста по данному вопросу, к которому он пришел в результате анализа формы. Фома в данном случае понимается широко как целый спектр категорий, которые необходимо рассмотреть для принятия решения. Или скажем по-другому: доказать установленную квалификацию распространенной информации как объективной или субъективной (безусловно, с точки зрения ее репрезентации, а не реального соотношения с действительностью) лингвист должен обращением к лингвистическому анализу материала на основании известных теорий и методов. Таким образом, представляется очевидным положение: языковой анализ средств и способов выражения информации является основой для вывода о ее информационной природе в аспекте дифференциации фактуального и оценочного.  Игнорировать форму выражения невозможно, поскольку в таком случае выводы будут бездоказательными.

Другой вопрос – как именно будет осуществляться анализ формы, с опорой на какие теоретические представления?

Какие теоретические положения позволят осуществить анализ формы высказывания с целью дифференциации фактуальной и оценочной информации?

Полностью солидарны с высказыванием Т. Губаевой из приведенного в начале статьи обсуждения: «От заключения эксперта по закону требуется объективность, в частности, его выводы должны быть основаны на общепринятых в науке и на практике положениях и быть проверяемыми» [Губаева, 2011]. Однако нельзя не признать, что нередко общепризнанные теории противоречат друг другу. Шагом вперед в определении теоретических основ лингоэкспертологии стало исследование К.И. Бринева [Бринев, 2009], ценность которого, как нам  представляется, не только  в ответах, но и  в вопросах, дающих множество направлений развития этой  дисциплине.  Без осознания зияний в методологическом оснащении многих аспектов можно было бы считать экспертную сферу деятельности полностью обеспеченной теоретическим инструментарием. Несмотря на очевидное продвижение вперед в поисках надежных теоретических основ искомой дифференциации, считаем, что борьба концепций еще не вступила в стадию консенсуса.

Так, в защищенной в мае 2012 года диссертации Н.В. Обелюнас отражен анализ преобладающих ныне в экспертных заключениях критериев дифференциации утверждений о факте и мнений: «…фактически экспертами используется один признак – грамматическая форма повествовательного предложения» [Обелюнас, 2012, с.14]. В пользующейся широкой популярностью «Памятке для лингвистов-экспертов» приведенная позиция представлена как очевидная: вопросительным предложениям, за исключением вопросительно-отрицательных предложений и риторических вопросов, отказывается в способности выражать суждение [Памятка…, с.24]; утверждение понимается как грамматическая категория и связывается с грамматической формой повествовательного предложения [Памятка…, с.31]. Наш анализ экспертной практики также показывает доминирование представленного убеждения, базирующегося на теории модальности В.В. Виноградова, содержащей формально-грамматическое противопоставление реальной и ирреальной модальности [Виноградов,1975].

Вопрос  соотнесения квалификации предложения по цели высказывания с логико-семантической способностью выражать сообщение о действительности – только один из многих аспектов проблемы дифференциации двух категорий. Но на его примере можно рассмотреть корреляцию формы и содержания.

 Может ли вопросительное и побудительное предложение содержать «утверждение о факте»?

Считаем, что современная лингвистика уже дала положительный ответ на поставленный вопрос, при обозначенном в настоящем материале понимании утверждения о факте как информации, представленной в качестве объективной данности, реальных обстоятельств  действительности.

В 30-е годы чешским ученым Матезиусом, представителем пражской лингвистической школы, была разработана  теория актуального членения предложения, явившаяся шагом вперед в осмыслении семантической структуры текста, отныне не отождествляемой с грамматической. Стало очевидно, что не всегда семантические субъекты и объекты совпадают с грамматическими. Деление на тему и  рему, войдя в  теорию семантического синтаксиса, распространилось  на все типы предложений, с признанием специфики реализации в каждом из них, в том числе на вопросительные и побудительные предложения. Признается, что в вопросительном и побудительном предложениях тоже есть конституирующий – собственно вопросительный и собственно побудительный – и может быть не-конституирующий (не-вопросительный и не-побудительный) коммуникативный компонент. [Ковтунова , 1976]. Приводимые сторонниками этой концепции примеры убедительны и для лингвоэкспертой практики: «Так, в вопросе Где Вадик познакомился с Марусей? Вопросительное слово где – собственно вопросительный компонент,  Вадик познакомился с Марусей – несобственно вопросительный компонент [Янко c,118]. Говорящий знает, что Вадик познакомился с Марусей, но не знает, где это было, и про это задает вопрос.

Раздел «Порядок слов» в Русской грамматике, подготовленной Институтом русского языка Российской Академии наук, сообщает о классификации вопросов на типы: полный диктальный, частичный диктальный, полный модальный и частичный модальный. В аспекте рассматриваемой проблемы нас интересует второй тип: «Частичный диктальный вопрос предполагает получение сведений о части заключенной в предложении информации; другая часть известна. Например, вопрос "кто вышел?" предполагает, что известно, что кто-то вышел, но необходимо выяснить, кто именно; вопросительное слово адресуется к неизвестной части информации; эта часть отвечает на вопросительное слово и является ремой: Вышел Павел» [Русская грамматика, 1980].

С  точки зрения актуального членения предложения очевидно, что частно-диктальный вопрос как синтаксическая конструкция  содержит, если перейти на юрислингвистическую терминологию, утверждение о каком-либо факте (сейчас отстраняемся от лексического наполнения) и вопрос о каком-либо аспекте, связанном с утверждаемой частью информации:

Как  нашему губернатору удалось перевести на счета подставной фирмы средства, выделенные по целевой программе? Когда  нашему губернатору удалось перевести на счета подставной фирмы средства, выделенные по целевой программе?

Рему в вопросительных предложениях такого типа образуют вопросительные слова как? когда?, побуждающие предоставить информацию о времени, способе совершения действия, представленного как совершенное, преданного темой – всей остальной частью предложения.

То же самое и в побудительных предложениях: не все компоненты высказывания представляют собой побуждение, то есть относятся к плану еще не существующего в реальности.

Приходите посмотреть на особняк X, построенный на украденные деньги.

Рему – побуждение к действию выражает компонент приходите посмотреть. Рему составляет сообщение о существование у X особняка и том, что построен он на украденные деньги.

 Таким образом, в соответствии с теорией актуального  членения предложения, и побудительные, и вопросительные конструкции содержат, наряду с неизвестным компонентом, который и выясняется в процессе речи, известный компонент, представляющий собой информацию о действительности, показанную как объективную, то есть утверждение о факте.  

С 60-х годов 20 в. в европейском и американском языкознании, а с 80-х и в отечественном в работах [Арутюнова, 1976; Кацнельсон,1984; Падучева,1985; Кобозева. 2009] активно используется понятие пропозиция. В понимании Рассела и его последователей пропозиция – это сложная логическая, чувственная, психологическая сущность, но никак не грамматическая.    Как любое сложное понятие, пропозиция получила в дальнейшем множество интерпретаций, однако объединяет их  отталкивающееся от внутренней формы слова пропозиция (лат. положение, суждение) признание информационной, содержательной природы этого концепта. На национальной почве Московская семантическая школа ввела в практику анализа выявление в предложении нескольких пропозиций, каждая из которых содержит информацию. Эта информация может содержать, по  Г. Фреге, объективную семантическую константу — диктум в логике схоластов, или интенсионал в современной логике, и субъективную переменную, значение которой не задано, но поддаётся восстановлению из контекста. Главное в теории пропозиции в аспекте формируемых методических экспертных подходов – признание  выражения одним предложением нескольких пропозиций, способность даже словосочетания представлять собой информационный блок. Так, рассмотрим предложение:

Подумайте хорошенько, когда будете делать свой выбор между честным гражданином Петровым и жуликом  Сидоровым.

Сложное предложение содержит  в первой части – предикат в форме повелительного наклонения, соответственно, по теории модальности В.В. Виноградова, реализующий нереальную модальность, во второй части – предикат-глагол в форме будущего времени, обозначающий еще не свершившееся действие, которое, безусловно, нельзя назвать  утверждением о факте. Однако информация, содержащаяся в предложении, выражается не только предикатами. В этом разница между формально-грамматическим и содержательно-пропозициональным взглядом. Выраженные в предложении блоки информации имеют разное отношение к действительности.

1)   Читателей призывают подумать хорошенько – это побуждение.

2)   Читателям придется делать выбор – автор убежден, что это действие будет иметь место в действительности, но, как и все, что относится к плану будущего, в соответствии с законами бытия и здравым смыслом, оно на настоящий момент не является  утверждением о свершившемся событии.

3)      Петров – честный гражданин, и это реальность.

4)     Сидоров – жулик, и это реальность.

Пришедшее из логики в практику лингвистического анализа понятие пресуппозиции имеет широкий круг значений. В контексте рассматриваемой  проблемы для нас важно понимание пресуппозиции как информации, заложенной в высказывании, пусть и не в грамматически главных компонентах. В одном из значений пресуппозиция в теории речевых актов по сути – другое наименование того, что в теории актуального членения называлось темой. Куда он дел наши вклады? В теории актуального членения куда? – рема, он куда-то дел наши вклады – рема, в теории речевых актов названная рема – пресуппозиция.

Для лингвистической экспертологии не столь существенно, на какую из представленных теорий, приводящих к  тождестенным выводам, опираться, но чрезвычайно  существенно само наличие признанных подходов, в соответствии с которыми констатация событий реальности содержится в предложениях, по своей внешней форме вопросительных или побудительных.

Более того, на наш взгляд, информацию, представленную описанными выше способами, логично было бы назвать эксплицитной. В монографии [Баранов, 2007]   называется эксплицитной только информация, извлекаемая из соотношения подлежащего и сказуемого, о чем свидетельствуют приводимые примеры. Однако понимание пропозиции представляется нам тем и замечательным по сравнению с формально-грамматической традицией выявления содержательных компонентов высказывания, что оно шире и предполагает извлечение информации из всех выстроенных в предложении связей. Такое понимание полностью соответствует следующему пониманию эксплицитного и имплицитного: «К эксплицитным относятся такие утверждения, содержание которых можно установить из поверхностной формы высказывания, не проводя дополнительных смысловых преобразований, которые могут основываться как на значении слов, входящих в это высказывание, так и на значении контекста. К скрытым утверждениям относятся такие утверждения, которые выявляются на основе дополнительного анализа значения выражений, входящих в высказывание, и на значении контекста употребления этого высказывания. Несколько перифразируя, можно также сказать, что явные (эксплицитные) утверждения прямо отражаются в лексико-синтаксической структуре предложения, а скрытые (имплицитные) – нет». [Баранов, Кобозева,1983].

Как  представляется, для извлечения из приведенного выше примера информации о том, что Сидоров жулик, не пришлось проводить  дополнительных смысловых преобразований, основанных на значении слов или контекста. Утверждение устанавливается из поверхностной формы высказывания, но содержится в грамматически второстепенных компонентах предложения, что соответствует пониманию пропозиции в широком варианте толкования термина.

Таким образом, современное языкознание дает теоретическую основу для вывода: в структуре вопросительного или побудительного предложения содержатся компоненты смысла, с точки зрения информационной являющиеся сообщением о реальности, то есть утверждением о факте, притом эти сведения извлекаются из поверхностной структуры предложения.  Приведенные выводы не могут опираться на теорию  модальности В.В. Виноградова, но соответствуют положениям теории актуального членения предложения и теории речевых актов.

Вывод. Конечно, разговор о вопросительных и побудительных предложениях – только символический выход на более глубокую проблему: какие формальные признаки могут быть однозначными показателями утверждения? Представленный материал показал, что квалификация предложения по цели высказывания таким показателем быть не может. В то же время это не означает, что выявление логико-содержательной категории «утверждение о факте» в ее юрислингвистическом функционировании не опирается на анализ формы. Различие в экспертных выводах объясняется  опорой на различные критерии анализа формы.

Перспектива. Как эта проблема видится на настоящий момент, все другие признаки «утверждения о факте»: отсутствие показателей мнения и предположения, коннотативных компонентов, необразность высказывания – подобно рассмотренной форме повествовательного предложения, результативно анализировать не в аспекте факта наличия/ отсутствия, а в аспекте ареала распространения.  Так, высказывание, содержащее фразеологизм как средство создания образности, не теряет способности выражать фактуальную информацию: Никитин уже давно запустил руку в карман госбюджета… Наличие в семантике слова оценочности не означает отсутствие денотата. Например, нельзя не признать в словах смылся и растрепал сочетания фактуальной и оценочной составляющих. Субъективной и недоказуемой является коннотативная составляющая, выражающая негативную оценку в семной структуре приведенных слов. Однако вполне доказуема дескриптивная составляющая : смылся – ушел, растрепал – рассказал.  Если даже одно слово может сочетать два противопоставленных типа суждений, то предложение, состоящее из многих компонентов – тем более, поэтому, на наш взгляд, перспектива выделения утверждений о фактах – не в разделении высказываний на фактуальные и оценочные, а в определении в высказывании фактуального и оценочного компонентов.

ПЕРЕЙТИ НА СТРАНИЦУ ОБСУЖДЕНИЯ ДОКЛАДА

Источники:

Арутюнова Н. Д. Предложение и его смысл: логико-семантические проблемы. — М.: Наука, 1976. — 383 с.

Баранов А.Н., Кобозева И.М. Семантика общих вопросов в русском языке (категория установки) // Изв. АН СССР, Сер. литературы и языка, 1983, № 3. Цит. по Баранов А.Н. Скрытое (имплицитное) утверждение в лингвистической экспертизе текста [электронный ресурс]: http://konference.siberia-expert.com/publ/baranov_a_n/1-1-0-55.

Баранов А.Н. Лингвистическая экспертиза текста: теория и практика: учеб. пособие/ А.Н. Баранов. – М.: Флинта: Наука, 2007. – 592с.

Бринев К.И. Теоретическая лингвистика и судебная лингвистическая экспертиза: Монография / Под ред. Н.Д. Голева. - Барнаул : АлтГПА, 2009. – 252 с.  

Виноградов В.В. О категории модальности и модальных словах в русском языке // Исследования по русской грамматике: избранные труды. М., 1975. С. 53-87.

Губаева Т.В.  Первая Интернет-конференция по юридической лингвистике "Право как дискурс, текст и слово" / Форум / Сообщение от 08.01.2011 [Интернет-ресурс]: http://konference.siberia-expert.com/forum/7-21-1

Карагодин. А.А. Утверждение о факте в прагматическом аспекте /Первая Интернет-конференция по юридической лингвистике "Право как дискурс, текст и слово" [Интернет-ресурс]  http://konference.siberia-expert.com/index/karagodin_a_a_utverzhdenie_o_fakte_kak_rechevoj_akt_1/0-35, 2010.

Карагодин А.А. Первая Интернет-конференция по юридической лингвистике "Право как дискурс, текст и слово" / Форум / Сообщение от 08.01.2011 [Интернет-ресурс]:  http://konference.siberia-expert.com/forum/7-21-1 

Кацнельсон С. Д.  Речемыслительные процессы. Вопросы языкознания, 1984. Кобозева И. М.  Лингвистическая семантика. Изд.4, УРСС, 2009

Ковтунова И.И. Современный русский язык. Порядок слов и актуальное членение предложения. М., 1976.

Падучева Е. В. Высказывание и его соотнесенность с действительностью. М., 1985.

Обелюнас Н.В. Конфликт интерпретаций текстов в аспекте оппозиции событийной и оценочной информации (на материале текстов российских СМИ)/ Автореф. дисс. канд. филол. наук. Кемерово, 2012. – 24с.

Памятка по вопросам назначения судебной лингвистической экспертизы: Для судей, следователей, дознавателей, прокуроров, экспертов, адвокатов и юрисконсультов/ Под ред. проф. М.В.Горбаневского. М.: Медея, 2004г. – 104с.

Порядок слов. Русская грамматика. Академия наук Институт русского языка. [Интернет-ресурс]: http://rusgram.narod.ru/2128-2151.html

Рассел Б. Философия логического атомизма. – Томск, 1999 – С.109-145.

Янко Т.Е.   Русская интонация в задачах и примерах / Русский язык в научном освещении.  №2 (8.). – М., 2004 , с.118. 

[1]  -  Галина Сергеевна Иваненко, кандидат филологических наук, доцент, докторант кафедры русского языка Челябинского государственного педагогического университета

Категория: Доклад с обсуждением на сайте | Добавил: Иваненко (02.12.2012) | Автор: Иваненко Галина Сергеевна
Просмотров: 1504 | Рейтинг: 4.7/7